Обстоятельства сложились так, что запись я вновь делаю, не понимая, на каком я свете. В любом случае я приложу все силы к тому, чтобы сохранить рассудок и упорядочить произошедшее как на бумаге, так и в голове. Может, после довольно долгого сна, который я себе позволил, избежать впадения в абсурд всё же удастся.

Начну с того, что, едва закончив вчерашний более чем формальный отчёт, я быстро побрился, облачился в наиболее опрятную из привезённой одежду и облился французской мерзостью, с моей точки зрения, смердящей посильнее покойников. Даже просто с расчёсанными и напудренными волосами вид у меня от этих ухищрений сразу стал какой-то неестественный, будто я влез в чужую шкуру. А ведь примерно так, да ещё во внушительных бинетах[63], я не раз – когда нельзя было иначе – являлся в Хофбург, таким отражался в серебряных зеркалах, таким присутствовал на международных приемах, в Университете и соборах. Мне никогда не нравились гардеробно-косметические излишества знати, но я смирялся с ними, оправдывая тем, что свет, как и любой организм, функционирует по своим законам и имеет свой набор внешних признаков. А тут обилие непрактичных, чисто декоративных деталей, даже в отделке камзола и рубашки, вдруг показалось мне как никогда чуждым, и я, наклонив голову, даже смахнул часть пудры с волос в цирюльный таз. За этим занятием меня и застал Вудфолл, представший в привычном облике, какой благоверная моя зовёт обыкновенно «оторви и брось». Единственное, что поменялось, – рубашку ему либо заштопали, либо он сменил её на запасную, да ещё причесался и почистил башмаки.

– Доктор, будьте осторожны! – с порога напутствовал он.

– О чём вы? – проворчал я, распрямляясь и отряхиваясь.

– Близится ночь… – туманно бросил Вудфолл, и мне захотелось хорошенько его стукнуть. – Она всегда несёт правду.

– Вы чего-то сегодня ждёте? – стараясь говорить мирно, уточнил я.

– Луна растёт. – Он всё так же юлил. Я будто голыми руками ловил угря или ещё какую-нибудь вёрткую рыбу. – Скоро многие уже не смогут скрываться.

Я вздохнул, отмахнулся и, кинув на себя последний раздосадованно-недоумённый взгляд в зеркало, последовал к выходу. Как ни странно, острый на язык avvisatori ничего не сказал ни про пудру, ни про запах духов, ни про кружевные манжеты, и скоро мы, сев в мою карету, отправились по указанному адресу. В пути он опять ёрничал и пытался травить мне байки из последних статей – про тварей и народы, названия которых я не желал даже запоминать. Насмотревшись на задорное размахивание руками и прочие ужимки, я в конце концов лишь вздохнул, потянулся навстречу и, поправив ему выбившийся шейный платок, велел: «Дайте хоть минуту тишины». На удивление, он замолк, то ли смущённый жестом, то ли устрашённый тоном, за которым таилась угроза удушением.

Как я и ожидал, Штигги обосновались в центре, на улочке между Кровоточащей часовней и ратушной площадью. Дом внушительный, на фоне других выглядит дворцом, хотя в Вене выглядел бы тем, чем и является, – безвкусным гнездом разбогатевшего бюргера, удачно получившего титул. Здесь же расписанный фресками фасад, золочёный герб над добротными резными дверями, высокая крыша, сторожащие её сфинксы и две островерхие башенки на манер кошачьих ушей – всё призвано кричать о достатке и, конечно, просвещённости хозяев. Впрочем, сдержанная розовато-песочная отделка и вольготно расползшийся по стенам плющ очаровательны. Хозяева – тоже.

Все окна светились, а на крыльце, вытянувшись в струнки, ждали расфранчённые лакеи. Сопровождала их сама хозяйка, высокая, в противоположность мужу худосочная, в расшитом зелёными самоцветами платье. На камнях играли блики фонарей, а причёска – устаревший пышный фонтанж[64] – возвышалась над фрау Штигг почти на голову. Эта лесная волшебница, как оказалось, ждала именно нас; прочих гостей остались встречать только лакеи. Выслушав любезности, фрау Штигг защебетала молодым голосом, который не вязался с увядшим лицом, и скорее пригласила нас в просторный, щедро украшенный огромными, почти хофбургскими зеркалами холл. Сумерки уже сгущались, но обильный свечной свет немного рассеивал тревогу.

Ради знакомства со столичными гостями аптекарь явно собрал всё общество, которое считал приличным. Здесь были как мелкие аристократы, так и обеспеченные торговцы с жёнами; был кругленький болтливый почтмейстер; были несколько врачей, правда, без Капиевского, и затесался владелец насчитывавшей гордых два листа газетки. Приехали ещё многие, с кем в месте менее диком меня вряд ли стали бы сводить; я даже не запомнил должностей и имён. Маркус на сборище не заглянул, и вообще чиновников можно было посчитать по пальцам: они, вероятно, пресытились рабочим общением с моей персоной. Зато среди гостей выделялись несколько солдат приятной наружности. Вукасович отсутствовал и, как я, спросив о нём, убедился, вообще был «не охотник до приёмов, ханжа».

Знакомство состоялось и, кстати, было необременительным, довольно милым. Вудфолл и вовсе мгновенно попал в окружение прелестных дев, для которых его выправка, простолюдинский загар, блеск глаз и лихие, но тонкие шуточки были что огонь для мотыльков. Юные создания увлекли и его, и прочих потенциальных кавалеров в самую просторную залу: там приглашённые музыканты играли что-то, что в столице звучало с полдюжины лет назад, но молодёжи, любившей танцы, годилось. Я же остался с более почтенным обществом, в пёстром салоне, заставленном похожими на грустных осликов разнообшивочными креслами и колченогими игровыми столами.

Говорили со мной не о том, чего я ожидал, – не о вампирах: тема мало у кого будила интерес, может, приелась тоже. Спрашивали о столице: о моде, пикантных историях в свете, популярных лошадиных и собачьих породах, театре, немало – о моих служебных делах. На главный и, видимо, спорный вопрос мужского лагеря – действительно ли Её Величество по-прежнему главнее Его Величества – я без колебаний ответил утвердительно, и женщины восторжествовали. Я стал объяснять, какую роль в таком раскладе сыграла небезызвестная Sanctio Pragmatica[65]. Меня, окружив, слушали с нарастающим любопытством. Беседа текла ровно – уютная, нечопорная, разбавляемая смешками и фривольностями из разряда «Жена, значит, голова, а муж… он чем же работает?». Затем мы поговорили о душевных недугах и исследованиях в области дозировки ртути, ещё немного – о живописи, и наконец ко мне почти потеряли интерес. Хвала Господу.

Многие гости разошлись по стайкам и заговорили о своём, другие начали играть в какое-то местное подобие виста, третьи вышли подышать воздухом в расположенный на заднем дворе скромный садик. Меня какое-то время развлекал сам герр Штигг – занятными, с его точки зрения, теориями о пиявках и уринотерапии: сущий кошмар. Потом в прохладной столовой накрыли по-провинциальному обильный ужин, к которому присоединилась раскрасневшаяся, оживлённая танцами и флиртом молодёжь. Вудфолл, до неприличия безмятежный, сиял самодовольством. Я только усмехался про себя: быстро же он забыл собственные мрачные предупреждения и отдался трём бесхитростным эпикурейским заповедям: ede, bibi, lude[66].

– Ну и где же ваши тайны ночи? – спросил я, ненадолго задержав его рядом с собой.

– Всему, всему своё время, – отозвался он, не без восторга созерцая поверх моего плеча громадного зайца, окружённого красной капустой и тремя видами кнедликов.

Это была лишь одна из диковин, запечённые утки и рёбрышки на досках не уступали ей. Блюда, живописные, божественные, но по-моравски тяжёлые, очень странно соседствовали с золочёной посудой и тончайшим хрусталём бокалов, графинов и полоскательниц, с белоснежными скатертями и изумрудными дорожками. Несомненный парадокс таких домов – тяга в знатных трапезах соединять разнузданность трактира и неуклюжий лоск дворца.

– Не думал, что вы такой адепт приёмов, – поддразнил Вудфолла я.

Он невозмутимо рассмеялся, откинув растрёпанную голову.

– Моя жизнь очень зыбка, доктор, как финансово, так и в целом. У меня бывают недели голода и дни, когда я не уверен, что завтра наступит. В отличие от… – благо он опустил презрительное «вас», – многих, я никогда не знал даже малейшей стабильности, да особо к ней и не стремился. Так что, осу́дите меня за низменные животные радости? – Он развязно схватил с блюда кнедлик и отправил в рот.

– Не осужу, – мирно уверил я, но всё же напомнил: – Не кичитесь и не заблуждайтесь. Если вы думаете, будто я не знал рисков и неудач…

– Знали, – с набитым ртом откликнулся Вудфолл, заглотил кнедлик и понизил тон. – Я много о вас вызнал: и про то, как вас травили за веру, и про то, как из-за неё запретили преподавать, и про вспышки оспы, с которыми вы имели дело и в которых…

Он осёкся. Но я хорошо понял, о ком именно он чуть не сказал. И внезапно, болезненно вспомнил один из кошмаров, виденных по дороге сюда.

– Не будем об этом, хорошо? – Наверное, моё лицо изменилось, потому что Вудфолл вдруг сконфузился и поспешил скрыть это за усмешкой:

– Ну да. А в целом, доктор, вряд ли обязательно постоянно рисковать жизнью, чтобы уметь ею наслаждаться. Вот вы умеете?

Здесь он, пожалуй, смутил уже меня. Мало кого волновал этот вопрос, большинству была куда интереснее та или иная моя работа. Меня оплетали репутацией «человека, который никогда не отдыхает», а мне в целом было всё равно, и, может, поэтому теперь понадобилось подумать перед ответом:

– Даже не знаю. В… некоторой степени, но недостаточно, наверное.

– А зря! Учитесь! – назидательно откликнулся он и направился к своему месту, в гуще девиц и солдат, но перед этим улыбнулся с непривычной мягкостью. – Учиться никогда не поздно, всему. А по мне, так обидно будет, например, погибнуть в бою, не отведав такой зайчатины.

Тут было не поспорить. Я рассмеялся, про себя невольно восхитившись этим подходом. Но сам вопрос, который я никогда и не ворошил… Наслаждаюсь ли я жизнью или просто живу, стараясь по мере скромных сил ничего не испортить? Поразительно, сколько самокопаний всякие новые знакомцы – Петро Капиевский, Бесик, эта пародия на графа Сен-Жермена[67] – во мне будят на шестом десятке! Как будто мне и так мало.

После трапезы – когда уже все собрались в одной зале и желающим подали кофе – хозяйка предложила в дополнение к разговору неожиданное увеселение. По властному жесту её одна из дочерей, худенький и робкий ангел, села за клавесин. Вторая – старше, ещё красивее, с беспокойными пронзительными глазами дикой лани – встала подле сестры, и все сразу примолкли. Как оказалось, София – так звали эту девушку, утянутую корсетом, – славится чарующим, унаследованным от матери прекрасным голосом. И она сочла честью спеть для нас. Вудфолл обаятельно ей заулыбался и подмигнул, я тоже не стал возражать. Пусть музыка не среди моих страстей, но, пожалуй, я немного по ней соскучился.

Оленёнок действительно спела, причём не на моравском, не на французском и даже не на какой-нибудь их кошмарной диалектной смеси. Нет, под сводами залы звучал очень старый южно-немецкий диалект, где я понял только часть слов. Но я не мог не отметить: голосовые данные фройляйн Штигг, равно как и её свежее лицо, достойны если и не венской, то пражской оперной сцены точно. О, это талант, несомненный талант.

Песня звала и щемила. Пока я слушал, мною овладела тоска, связанная не столько даже с мотивом, сколько с разбуженными мыслями – о доме, о Вене и о творчестве. Вдруг вспомнился эпизод: как совсем юный Готфрид впервые поставил меня, да и всех нас, перед фактом, что музыка – уже не просто часть его жизни, но её суть. Тогда он торжественно созвал семью в гостиную, уселся за инструмент, сообщил, что сейчас мы откроем его с новой стороны… и обрушил на наши головы нечто настолько тягостно-напыщенное и невнятное, что большую часть «концерта» мы с Ламбертиной беспомощно переглядывались, Лизхен зевала в кружевной веер, а Мари и Гилберт, словно обезьянки, на пару корчили брату в спину рожи. Когда Готфрид закончил, мы поаплодировали, и жена даже нашла пару тёплых слов. Спать я шёл, не зная, куда деть глаза, а поутру первой моей мыслью было: «О боже…», а продолжением: «…как ему сказать?». Я не питал иллюзий о неогранённом алмазе: занимался Готфрид давно, просто прежде не играл для нас своих сочинений. Я не смел просить его не играть их вообще ни для кого, ограничиваться чужими; видимо, к этому он пришёл сам: давно импровизирует только дома и находит слушателей только в нас. А в те ранние годы он ещё даже просил нанимать учителей, но в основном не сходился с ними, поменял человек восемь. После того концерта я и понял почему: скорее всего, мэтры оценивали сочинения беспощаднее нас, домочадцев. Жаль, я, только закреплявшийся на должности и вечно занятый работой, не уделил всему этому достаточно внимания, а когда попытался, Готфрид уже заверил, что вполне доволен успехами и не нуждается ни в чём, включая дальнейшие уроки. Как бы там ни было… я долго не верил, что мой способный к языкам и политике, наделённый незаурядным умом сын жаждет иного призвания. Жаждет тщетно, мрачнеет с каждым днём. Каково это – когда некое желание грызёт изнутри, но ты не можешь осуществить его? И в противоположность моему бедному упрямцу – эта Оленёнок, маленькая богиня, поющая так, будто родилась для триумфа.

Закончив, девушка – после продолжительных оваций – сама подошла к нам с Вудфоллом и робко заглянула мне в лицо. Уголки пухлых темных губ её опустились:

– Вы загрустили…

– Немного, и то лишь потому, что вы растрогали меня, – спешно уверил её я, отбрасывая пустые размышления. – А расскажите-ка, о чём вы пели?

– О!.. – Она оживилась и охотно пояснила: – Баллада называется «Выйди, сердце мое». Это история о фройляйн, чей возлюбленный ушёл на войну с османами и там погиб. Но она продолжала ждать его, и он вернулся однажды ночной тенью, и звёздное небо навсегда поселилось в его глазах… – она с мечтательным видом, определённо призванным впечатлить Вудфолла, заправила за ухо тугой тёмный локон, – …и он увёл её за собой в таинственное королевство. И более их никто не видел. Так романтично и грустно…

– Мда, впечатляет. – Avvisatori еле подавил зевок, но более никак выдать отвратительное воспитание, к счастью, не успел. Девушка, поникнув, сказала мне:

– Я часто пою это для моей бедной Барбары. Как она? Я знаю, вы ходите к ней…

– Всё ещё не очень хорошо, – с грустью отозвался я. – Зато сегодня поела и встала после моего массажа ног, и мы прогулялись по двору. Чудесная девушка: знаете, от меня после исследований, наверное, разило трупниной, а она ничего не высказала.

Барбарой Дворжак звали несчастную, на которую обрушила жестокость кладбищенская толпа. Дочь местного финансиста, она, как я понял, тайно находилась в связи с покойным Анджеем Рихтером. На аутодафе, когда бедняжка не выдержала надругательства над возлюбленным, связь открылась. Барбару заклеймили как «невесту вампира» и, несмотря на заступничество Бесика, по пути в церковь закидали камнями и навозом. От всего этого храбрая душа её ещё сильнее надломилась, два дня она пролежала без движения, отказываясь от пищи и воды и только плача. Я действительно навещал её, даже сегодня, – больше она от моей помощи не отказывается. Я постепенно перестаю опасаться за её состояние, но давать ложную надежу подруге не стал.

– Да, она святая, – прошептала София, и в голосе зазвенели слёзы. – И вы тоже…

Словами, такими добрыми и ни капли не заслуженными, она обезоружила меня, но, к счастью, не пришлось искать ответ.

– Вижу, вам понравилось! – рядом появилась мать Софии, гордая настолько, что зарумянились бледные щёки. Оленёнок торопливо улыбнулась. – Моё сокровище частенько выбирает печальные пугающие сюжеты, но этот у неё любимый. – Обмахнув веером бюст, фрау Штигг по-девичьи хихикнула: – Представляете, Софи столь любит его, что пару раз ночами ей уже мерещился некий темноволосый красавец в окне! Конечно, как честная девушка, она его не впускала, но всё же…

– Мама! – Оленёнок тоже залилась румянцем, очаровательно сердитым. – Разве господам из столицы это интересно? Не выставляй меня дурочкой!

Вудфолл многообещающе хмыкнул и хлопнул в ладоши. Дрожь пробежала у меня по спине, но я, не поворачиваясь к нему, поспешил выдавить улыбку и шутливо напутствовать обеих хозяек дома:

– Последнее – самое правильное. Фантазия есть фантазия, но не нужно открывать незнакомцам окно, какими бы красивыми они ни казались. Вдруг… – я вовремя себя одёрнул и нашёл прозаичную замену слову «вампиры», – разбойники?

Девушка кивнула. Она всё ещё смущалась и грустила, в то время как несколько окруживших нас гостей умилялись по поводу услышанной истории и расспрашивали подробности. Воспользовавшись этим, я всё же обернулся на своего невольного компаньона. Вудфолл, стоя подле меня, не улыбался, более того, он весь подобрался, как хищник, и я полностью его понимал… понимал ровно до момента, пока он вдруг не спросил, испытующе глянув Софии Штигг в глаза:

– Скажите! А не был ли гость в окне похож на местного священника?

Я поперхнулся воздухом. Какая несусветная чушь! Кулаки явственно хрустнули, и уже в который раз мне захотелось хорошенько надрать Вудфоллу уши – а ведь я никогда не бил даже собственных детей, считая любые телесные наказания не менее вредными и разрушительными, чем излишнее баловство. Собравшись, выдохнув и разжав руки, я скрестил их на груди и ограничился лаконичным замечанием на латыни:

– Parturiunt montes, nascetur ridiculus mus[68].

Некоторые меня поняли и засмеялись; другие вряд ли, но засмеялись тоже. Засмеялась и фройляйн Штигг, окинув Вудфолла взглядом, полным нескрываемого удивления:

– Что вы, герр. Если даже там, возле моего окна, и вправду кто-то был, то не наш священник. Он очень красив, но у него… – она чуть слышно вздохнула, краснея сильнее, – …наверняка много более значимых дел, да и как можно… ему же это запрещено!

– После таких подозрений, – хохотнул её отец, привлечённый беседой и выросший рядом с нами, – в вашей профессии, герр Вудфолл, уже не приходится сомневаться. Но, поверьте, существа благочестивее отца Рушкевича в нашем захолустье не сыскать. Да он ото всех шарахается, и так было ещё до принятия сана! Вряд ли ему вообще известно, с какой стороны подходят… ну, вообще к кому-то! Бедный мальчик…

Вудфолл улыбнулся, но его глаза хранили насторожённое выражение. На меня он не смотрел, и я тоже предпочёл отвернуться. Мой взгляд, конечно, не застила кровавая пелена, но я был недалёк от этого и сам не до конца понимал причины столь бурного гнева. Впрочем, нет, понимал. И от этого становилось всё сквернее. После утреннего блестящего вскрытия, и проникновенного разговора, и болезненного обморока Бесика я как никогда желал помочь ему, желал защитить и представить не мог, что защищать придётся ещё и от этого небритого фигляра с мозгами набекрень. Что он может удумать?

– Славно я вас потешил, правда? – полюбопытствовал тем временем чёртов avvisatori, подмигивая обществу. – Конечно же, я шучу, я всегда шучу о серьёзном, так проще…

Все согласились, и только я хмуро промолчал. Вечер продолжился, снова зажурчали мирные, малосодержательные разговоры, перемежаемые шлёпаньем карт и звоном кофейной посуды. Я едва это вытерпел.

Бурю я обрушил на Вудфолла, когда мы, распрощавшись со Штиггами, сели в карету. Конечно, на этот раз, в отличие от инцидента у Капиевского, я не распускал рук – просто, едва преодолев площадь Часовни и свернув в переулок, приказал Янушу остановиться и развернулся к своему спутнику. Тот и бровью не повёл, когда я рявкнул:

– Что это было, там, с девчонкой? Вы соображали, что несли?

Вудфолл не задал уточняющих вопросов, укрепив меня в мысли, что подобное он предугадал и заранее вооружился подходящими ответами. Это не могло не раздосадовать, но отступать было поздно. Едва он равнодушно изрёк: «Гипотеза», я снова напустился на него не хуже бойцового петуха, какими лет двести назад тешились курфюрсты на пиршествах:

– В городе, где неизвестные твари убивают кого попало, вы бросаете тень на человека не то что невинного, но на оплот покоя, единственного защитника горожан! Пусть даже в шутку! Вы видели, что сделали с несчастной Дворжак, вы хотите, чтобы это повторилось с ним? Ваше глупое canina facundia[69] меня…

– Защи-итник… – протянул avvisatori и знакомо цокнул языком. – Любезный доктор, а присмотритесь-ка к этому защитнику, к которому вы по каким-то причинам столь воспылали нежными чувствами. На досуге.

Это совсем выбило меня из колеи.

– Вы не поверите, но я и так делаю это регулярно. И вижу качества, которых… – я знал, что намёк поймут, и допустил его сознательно, – иной молодёжи не хватает. Я, знаете ли, отвратительно схожусь с представителями новых поколений, не всегда понимаю ваши ценности и устремления, часто, не скрою, вы злите меня, но тут…

Вудфолл, хмыкнув, демонстративно закинул ногу на ногу.

– Можно всё-таки узнать, что заставляет вас испытывать к герру Рушкевичу такую слепую симпатию? Нет… – глаза сузились, – мне прекрасно известно, что в столице, и не только там… да что там, со времён Рима для иных уважаемых господ святое дело окружать себя красивой одарённой молодёжью, брать её под патронаж, заботиться, ну, и задним числом…

Я хотел схватить его за ворот, а может, распахнув дверцу, вышвырнуть из кареты на мостовую, но вовремя вспомнил бессмертные слова из «Прометеева огня»: Iuppiter iratus ergo nefas[70]. Удивительно, сколько спасительной отрезвляющей мудрости припасли для нас древние, речь ведь, кажется, о II веке! Цитата эта, сродни прохладному дуновению, заставила меня остаться неподвижным, и именно спокойствие дало подметить, как avvisatori сосредоточен, как ждёт реакции. Ему с самого начала нравилось играть со мной, раздражать меня, превращать в того, кем я совсем не хотел и не хочу становиться, – в склочного старика, потерявшего где-то и зубы, и последние мозги. Я криво усмехнулся: нет, не на того напал – и то и другое ещё при мне.

– О, так у вас вопросы к моим устоям, Вудфолл? Поясните, какое они имеют значение в нашем предприятии? Вопроса, откуда подобные подозрения, даже не задаю: гнусь – всё-таки ваша профессия, не так ли? По прибытии в Вену можете поинтересоваться у кого-нибудь из моих врагов – людей особо наблюдательных, – сколь часто я превращаю кого-то в свои игрушки, в каких-либо грязных смыслах. Но даже их ответ вас, боюсь, разочарует. – Этого было мало, я продолжил: – И главное, мой вам совет на будущее, уж уважьте седины. Если вы не способны привязываться к ближним, не мерьте всех по себе. Вы пока нужны мне, и я прощу броски грязью, но другие, особенно в кругах, к которым вы так рвётесь, не потерпят. Пристрелят как собаку на первой же дуэли.

Надолго повисла тяжёлая тишина. Я не собирался на полном серьёзе обсуждать свои мотивы, размениваться на лишние проявления чувств, усугублять ссору – просто хотел раз и навсегда показать, что не потерплю от этого молодчика двоякости в отношении тех, кто мне симпатичен. Меня поняли: Вудфолл наконец кивнул. Судя по смягчившемуся тону и понурому виду, он временно сдался.

– Хорошо. Допустим, я позволил себе лишнее. Я и сам понимаю: вы проявляете участие к этому юноше искренне, так, как никто никогда не… – он запнулся, шрам в углу рта дрогнул, – …неважно. Но я всё же прошу вас, доктор, не теряйте объективности. Загляните повнимательнее в его глаза. Что вы там обычно видите?

Я поджал губы, ответ не нравился и мне самому.

– Я вижу, что у него непростое прошлое. И что он очень – может, даже слишком – глубоко верит в Господа.

Лицо Вудфолла приняло до странности скорбное, почти жалостливое выражение, но тут же он упрямо отчеканил:

– Цепеш тоже был человеком искренней веры и ничуть не опасался солнца.

Доводу ощутимо не хватало весомости, а вот подтекст был очевиден. Я опять вскипел:

– Послушайте, да никто не доказал, что Дракула действительно был вампиром! И хватит всюду поминать его. Уверен, в гробу он уже натёр себе бока.

Вудфолл поправил воротник и ничего не ответил. Поразительная, ослиная твердолобость! И всё же я постарался больше не взрываться и прояснить ситуацию, в конце концов, с логикой у avvisatori проблем не было, он мог меня услышать. Должен был.

– Вы подозреваете герра Рушкевича потому, что его руки обожжены? – спросил я. – Или потому, что он боится темноты?

В глазах Вудфолла загорелось удивление. Он тихо засмеялся, окончательно сбивая меня с толку, а потом, взлохматив пятернёй свои волосы, пробормотал:

– Так вот оно что…

Я подождал и быстро получил снисходительное пояснение:

– Полагаете, герр Рушкевич старается поскорее скрыться с заходом солнца, потому что он боится? Нет, доктор. Он не боится. По крайней мере, не того, о чём вы думаете.

Подоплёка снова была ясна, но я уже не разозлился. Я кое-что вспомнил и прервал его:

– Ладно, Вудфолл. Довольно чуши. Вот вам сухой факт: герр Рушкевич выходит на улицу после наступления темноты, в человеческом облике, на что бы вы ни намекали. Гарнизонные подтвердят: он никого не кусал, исповедуя и причащая солдата ночью.

…Но к утру Анджей Рихтер умер, а Ференц Бвальс пропал – и что-то с этой пропажей нечисто, судя по настроениям среди подопечных Вукасовича. Обескураженный, я на всякий случай не стал продолжать. Конечно, это совпадение ничего не перевешивало в моём отношении к Бесику, у меня имелись ещё контраргументы, да хотя бы крест! Впрочем, всё равно Вудфолл наверняка нашёл бы, что ответить. Поразмыслив, я решил не тратить силы, но он, явно войдя в азарт, вдруг подзуживающе щёлкнул пальцами.

– А попробуйте выманить вашего святошу на улицу сегодня. Нет! Прямо сейчас поедемте к нему и попробуем вместе. После этого мы с вами снова поговорим.

Он выглядел слишком уверенным, раздражающе уверенным. Я готов был скрипеть зубами, но знал, как это вредит их эмали. Поэтому я окончательно овладел собой, плюнул на дальнейшую болтовню, высунулся в окно и отдал Янушу пару распоряжений.

Карета повернула. Промозглые улицы встречали нас синей сумеречной тишиной. Вудфолл сидел с ухмылкой; руки он выжидательно сложил шпилем. Но невозмутимость и торжество несколько слезли с физиономии, когда лошади не остановились там, где темнел силуэт часовни, а направились дальше, в глубь центральных переулков. Я молчал.

– Не совсем понимаю, доктор, – наконец изрёк avvisatori. – Заблудились?

Я сел, зеркально повторив его позу, и улыбнулся.

– Нет, разумеется. Что непонятного, мой молодой друг? Вы ведь слышали рассказ фройляйн Штигг? Так вот, мы едем караулить загадочного воздыхателя к её окну.

– Чёрт, да с чего вы решили… – Он принялся тереть щетину. Я его очевидно раздосадовал тем, что придумал для нашей идиотской игры новые правила. Но мне было плевать.

– С того, что это куда разумнее, чем отнимать у городского священника и так-то жалкие крупицы сна по вашим пустякам. Я что, зря упросил его сегодня лечь пораньше? Ему неможется в последние дни, сами не заметили?

Тут Вудфолл зыркнул на меня с совсем уже неприкрытым состраданием и в который раз поверг в бешенство. Его попытки намекнуть на мою наивность и беспомощность никак не прекращались, мою работу последних дней он явно не ставил ни во что. Подавив эмоции, пожав плечами и приняв максимально отстранённый вид, я уточнил:

– Ладно, к делу. Надеюсь, привычный набор у вас с собой?

Он фыркнул, но, как показалось, теперь с долей одобрения. По крайней мере, больше не стал возражать, лишь пробормотал:

– Ладно так ладно. Это тоже недурной план. Попробуем.

«Привычный набор» его был скромным: фляга святой воды из Иерусалима; резное (вероятно, осиновое или боярышниковое) распятие с заточенным нижним концом, несколько кольев и пистолет – бесполезный, работающий на вампиров скорее как пугач на птиц. Меня тоже ещё в день встречи снабдили двумя кольями, которые я, к счастью, пока не применил, но с собой исправно таскал. Шпаги не хватало, но добыть её без шума было бы сложно.

Мы вернулись к дому Штиггов, в котором постепенно гасли окна, и затаились в ближнем проулке. Отсюда особенно массивными казались прилёгшие на крыше сфинксы. Карету я отпустил: лишние свидетели возможным кошмарам были ни к чему, да и шума застоявшиеся пугливые лошади производили многовато. Януш с видимой неохотой повиновался. К слову, как выяснилось немногим позже, храбрости ему хватило, только чтобы вернуться к Кровоточащей часовне и уснуть там на лавке. Наше имущество он безответственно бросил перед входом, за что мы пренеприятно поплатились.

…К отбытию кареты нам с avvisatori удалось установить относительное перемирие. Имя Бесика более не произносилось, но думать я не переставал: всё перебирал в памяти мелкие, вроде бы незначительные детали – слова Вукасовича, собственные слова Рушкевича, его взгляды, шрамы. Деталей было много, ни одна ничего не подтверждала, но некоторые правда тревожили.

«Я уже наказан…»

И всё же я раз за разом твердил себе: Бесик просто не может быть одним из этих, хотя бы потому, что он жив, входит под своды церкви и читает молитвы. Я уже не приводил в качестве аргумента доброту его сердца… Но моё – ныло, ноет и теперь.

Он явился спустя час бесплодного ожидания, когда я успел устать от едких взглядов Вудфолла и решить, что ошибся в опасениях. Юноша – к облегчению моему, конечно же, не Бесик – возник из сгустка теней меж дальними домами, стремительно скользнул по мостовой и ловчее кошки взобрался по тонким побегам плюща на стене. Пока он ещё находился внизу, я его узнал, и, к ужасу моему, это оказался приятель покойного Рихтера, Бвальс, – бледный, в рваном мундире, грязный и мало похожий на себя прежнего. Поджарая фигура его, как и фигура устрашающей девочки, слегка светилась, а луна делала это свечение текучим и мерцающим.

Вудфолл выстрелил ещё до того, как солдат постучал Софии Штигг в окно. Тело обрушилось вниз. В первый миг я даже подумал, что мы ошиблись и помешали обычному свиданию, но прямо в падении Бвальс гибко распрямился, метнулся в сторону и, оттолкнувшись, словно бы от ветра, бросился на нас. Вудфолл шагнул вперёд, выхватил распятие и, хищно ухмыляясь, выставил на манер щита. Едва завидев его, юноша зашипел и отпрянул, снова непостижимым образом, не касаясь земли, изменил направление полёта. Скользнув над нашими головами, прильнул к стене. Взгляд его, тёмная пустота, встретился с моим, и там промелькнуло узнавание.

– Ещё живы… – прошелестел он. Вопреки попытке Вудфолла удержать меня, я сделал шаг навстречу и вскинулся. Бвальс не двигался – огромный серо-чёрный мотылёк на песочно-розовом камне.

– Бога ради, что с вами стряслось? – воззвал я. – О вас тревожатся! Вы…

Я осёкся. Он больше не глядел мне в лицо, он глядел на мою шею.

– Не стоит, право. – Губы, неестественно яркие, мягко улыбнулись. – Рассвет близко. И мы станем лучше. Сильнее всех.

– Лучше? – Жестом я не дал Вудфоллу вмешаться. Непонятно откуда пришла иллюзия, будто я в силах что-то донести до этого безумца. – Мы? За кем вы пошли? За кем?! Оно… чем бы ни было… погубило вашего друга! Помните? Думаете, вас не тронет?

По лицу, похудевшему и заострившемуся, прошла судорога, но тут же туда вернулось упрямое, гордое, горькое спокойствие.

– Я надеялся, что мы будем вместе под растущей луной, но Анджей… робок. Впрочем, кто знает, может, я ещё верну его, когда у Бога не будет больше власти. Скоро!

Меня пробрал озноб. Или снова поднялся ветер? Раздался щелчок – Вудфолл, потеряв терпение, уже из-за моего плеча целил в солдата из револьвера. Прежде чем он нажал бы на спуск, Бвальс взмыл на крышу особняка, протяжно лязгнул ногтями по спине одного из сфинксов и оттуда кинул на нас последний горящий взгляд. Вероятно, он, неопытный вампир, ещё опасался многих вещей, и это спасло нас от атаки. Вудфолл выстрелил, но мимо: поранил сфинкса, осыпал нас каменной крошкой. Огромными прыжками с трубы на трубу Бвальс помчался прочь. Avvisatori приглушённо выругался и рванул вдогонку через ближайшую подворотню, я, проклиная уже судьбу и его, кинулся туда же.

Поначалу мы преследовали силуэт, то и дело возникавший на фоне ясного неба и ослепительной луны, но постепенно потеряли из виду и запыхались. Наверное, мы, бестолково метавшиеся по городу, представляли собой лёгкую добычу, но ни одна тварь не снизошла до нас. Так, в тщетных поисках, мы скоротали немало времени. До зари оставалось не более полутора часов, когда Вудфолл неожиданно остановился, окликнул меня и, привалившись к стене чьей-то лачуги, чтоб перевести дух, предложил:

– Что ж, раз ваш план провалился… хотите, покажу вам кое-что интересное? С научной точки зрения, разумеется.

– Надеюсь, – напряжённо произнёс я, приваливаясь к стене напротив и наблюдая, как он сползает всё ниже, – это не касается той темы.

– Вашего ангелочка? – Глаза Вудфолла сверкнули, он вытер пот со лба. – Не знаю. Не могу обещать, возможно, и нет, увидим. Ну так что?

– Идёмте, – кивнул я. – Очень интересно, что вы считаете наукой.

На самом деле хотелось одного: лечь лицом вниз в ближайшую лужу и умереть, но я не мог этого продемонстрировать, поэтому, наоборот, отлепился от каменной кладки, встряхнулся, расправил плечи. Вудфолла, стоявшего в прежней позе, это явно впечатлило.

– А вы не соврали, на что-то способны… – отметил он словно про себя. – Думал, буду волочь вас на себе или вы просто отстанете в пути.

– Держите шире карман. – Я сам подошёл к нему и протянул руку. – Выпрямляйтесь, вы вот-вот осядете на эту мостовую, а на ней и так полно мусора.

Вудфолл ухмыльнулся, ещё какое-то время рассматривал меня – будто видел впервые, – а потом всё-таки уцепился за мой локоть.

Я подозревал, что он, упорствуя в ереси, всё же потащит меня к часовне, но туда мы не завернули. Он двинулся в ином направлении, в том, куда мы тоже ходили не раз, прочь от центра, к улице, где жил Капиевский, – но мимо его невзрачного дома, мимо частокола. Мы прошли всю улицу, потом – ту, в которую она переходила, ещё более запущенную. В конце эта вторая улица нырнула вниз и изогнулась; впереди зажурчала речка, заросшая по берегам густым ольшаником. Вудфолл, осмотревшись, начал осторожно спускаться с откоса и жестом велел следовать за ним. Я пока не понимал, что его привлекло, но решил не допытываться, а воспринимать происходящее хотя бы как бесполезное любование окрестностями. О, если бы я только представлял!..

Держась вдоль неровного русла, мы шли довольно долго, всё это время вода журчала то тише, то громче. В воздухе витал запах мокрой земли и разливалось отдалённое пение птиц. Река капризно петляла, но вскоре я уже представлял себе примерное направление: бежит она в сторону погоста.

Мои догадки подтвердились, когда спустя минут двадцать вдали замаячили пологий холм и косая ограда, в которой зияло несколько проломов. Костёл едва виднелся с этой точки обзора, торчала лишь тонкая щеголеватая башенка. Мы прошли ещё немного. У подножия холма кустарник поредел, а река разлилась в озерцо. На тёмной поверхности светлели крупные, похожие на подушки листья и нежные венчики жёлтых кувшинок. Проклятье… снова цветы. И снова от них явно не стоило ждать ничего хорошего.

Вудфолл остановился, я тоже. Он прошептал: «Скоро», мы присели, не раздвигая веток, и стали смотреть вперёд сквозь едва пробивающуюся листву. Рта я не раскрывал: с одной стороны, меня терзало крепнущее дурное предчувствие, а с другой – я по-прежнему задавался вопросом, что делаю здесь, на что трачу время, которое с медицинской точки зрения правильнее отдать сну. Мне не пришлось гадать долго.

Из-за мутно-синего облака в очередной раз выглянула пополневшая за последние дни луна. Её золотистые, как деревенское масло, блики заискрились на кувшинках, легли на водную гладь, и та беспокойно задышала, просыпаясь от глубокого сна. А потом две тени спустились с неба. То, что произошло дальше, так и стоит у меня перед глазами.

Молодая женщина и юноша медленно подошли к воде там, где не было цветов. Его я знал – то был Бвальс, бледный, с окровавленными ртом и руками; её же видел впервые, но тоже узнал – или показалось, что я узнал, разом вспомнив всё о ней слышанное. Чёрные длинные волосы, украшенные всё теми же кувшинками, белое одеяние, босые ноги. Лицо Ружи Полакин было спокойно и чисто, только из уголка губ сбегала струйка крови; грязное лицо юноши выражало оживление – нет, скорее болезненное возбуждение. Так выглядят те, кто побывал на волоске от гибели. И те, кто в шаге от неё.

Женщина присела у озера и быстро освежила кожу, на которой тут же заиграл чарующий румянец. Черпнув ещё воды, нежно потянула юношу к себе. Он не противился, сам подался вперёд, и тонкие, белые, как лебединое перо, ладони стали осторожно омывать его лоб, виски, скулы. В движениях было что-то завораживающее, и, поймав себя на этом, я спешно ущипнул собственную руку. А она омывала уже рот Бвальса, как если бы ухаживала за мальчишкой, запачкавшимся шоколадом. Кровь не стекала с водой – она исчезала, будто истаивая в лунном свете. Солдат неотрывно глядел на женщину, и я понимал, что выражает этот взгляд. Жажда, жажда неудержимая овладевала им всё сильнее – и заставила наконец сбросить оцепенение, потянуться навстречу, что-то прошептать, перехватив её запястья.

Новая улыбка появилась на красивом лице женщины. Обе ладони легли Бвальсу на плечи, скользнули ниже и потянулись к его поясу – естественно, без тени стеснения. Когда яркие губы прижались к раскрывшимся в удивлении губам, Ружа Полакин не закрыла глаз. Вудфолл рядом со мной скривился и прошептал:

– Жаль, не подобраться незаметно. Какой был бы удобный момент!..

Тем временем она, не прерывая поцелуя – вроде бы не глубокого, не страстного, – сама взяла Бвальса за руки и опустила его ладони на свою округлую, проступавшую под одеянием грудь, приподняла белый подол, оголяя бёдра. Подавшись вплотную, она погрузила одну руку в тёмные волосы юноши, заставила его наклонить голову – и приникла к шее, кусая или целуя. Вторая рука скользнула меж прильнувших друг к другу тел – и Бвальс содрогнулся и вот уже сжал мёртвую красавицу в лихорадочных объятиях. Она что-то промурлыкала, улыбнулась, гибко приподнялась, опустилась. Замерла, потом выгнулась, откидывая голову, наконец – стала двигаться, плавно, потом быстрее. Она была очень гармонична, как если бы сошла с полотен Дюрера и Кранаха. Я отчётливо видел линию слегка выступавшего позвоночника и полукружья ягодиц, на которые легла одна рука Бвальса, в то время как вторая быстро, лихорадочно ослабляла ворот, оголяла тёмные твердые соски, щипая их, сжимая, гладя. Юноша сбивчиво дышал, хриплые стоны его напоминали рычание. Были и слова, но то ли я не мог разобрать их, то ли он шептал на нечеловеческом языке.

Всю пронзительную, языческую чувственность сцены рушило одно: женщина не стонала, не закрывала глаз, то и дело устремляла холодный взор на луну. Это обращало акт любви в ещё один ритуал, который она вела от начала и до конца. Не околдовывало, как бывает с откровенными гравюрами и картинами, а будило смутное беспокойство и желание скорее отвернуться, а то и отмыться. Вудфолл подтвердил мою мысль, с усмешкой заявив:

– Немало мужчин были бы не против завершить обращение подобным образом. Но дают… такой шанс не всем.

– Завершить?! – шепнул я и чуть всё-таки не рванулся из кустов вперёд. – Значит…

– Поздно, доктор, поздно! – остановил он меня твёрдо, сдавил плечо, потянул ближе, до того как хрустнули бы ветки. – У бедняги нет дороги обратно с момента укуса. А укусили его, подозреваю, ещё над постелью товарища…

А на кладбище могли как-то пометить укусом в руку, это додумал уже я, вспомнив старые оккультные трактаты о magia posthuma. Кажется, Бвальс потирал запястье, впервые со мной беседуя, нет, одергивал рукава, точно что-то пряча…

– Но это мощный обряд, – продолжил Вудфолл, опять кинув взгляд на озеро. – С солдатом теперь, вероятно, будут проблемы, даже если убить. Вот же чертовщина…

– Проблемы? – потерев веки, переспросил я, но тут вспомнил: Ружу Полакин, по заверениям местных, уже сжигали. И всё же вот она, во плоти. – А впрочем, не объясняйте. Бедный юноша…

Но, говоря, я ловил себя на малодушной радости: ведь это не Бесик, не он неумолимо, с каждым движением нежных женских бедер, с каждым протяжным стоном обращается в чудовище. И всё же хорошо, как хорошо, что он не видит свою подругу такой! Что же касается Бвальса… проклятье! Мне не нужно было задаваться вопросом «почему?». Его пылающий нрав… я сомневался во многих тезисах Вудфолла, но один обрёл подтверждение: тьма, чем бы ни являлась, выбирала людей особых – гордых, горящих или сгорающих. До Рихтера она не добралась, а здесь нашла лазейку. «Стать лучше. Сильнее всех…»

Всё кончилось. Двое отстранились друг от друга и привели в порядок одежду. Женщина ласково погладила юношу по щеке, что-то шепнув – кажется, напутствие, потому что Бвальс кивнул, беря её ладонь. И снова оба взмыли в небо. Луну прикрыли тучи, я не удивился бы, если бы ночное светило устыдилось увиденного. А на том месте, где развернулось недавно сладострастное действо, как мне показалось, пробились в траве… всё те же злосчастные лютики.

Вудфолл ожидал, что и другие вампиры явятся к воде, но, когда спустя пятнадцать минут не явился никто, я предложил выдвинуться в «Копыто». Первой причиной моей спешки были опасения, что наше отсутствие опять привлечёт внимание хозяев постоялого двора, вторая лежала глубже и саднила болью бесчестного подозрения. Вудфолл уступил – он уже зевал во весь рот и едва ли горел желанием возобновлять охоту или слежку.

Ключ был у меня с собой, и мы беспрепятственно вернулись. Небо над городом оставалось тёмным и звёздным, разве что горизонт немного посветлел. Мы попрощались. Я подождал, пока стихнут шаги Вудфолла за стеной – комната его рядом с моей, – зажёг свечу, создавая видимость, что работаю над записями, и снова вышел, нет, выбежал на улицу. Меня начал особенно нестерпимо бить озноб – видимо, сказывался недосып.

Мой путь был короток: ноги несли к Кровоточащей часовне, темневшей огромным, как длань Господа, силуэтом. У крыльца я увидел своих лошадей, мне показалось, что что-то с ними не так, но я не стал приближаться, равно как и искать Януша. Другое гнало меня вперёд, я спешил успокоить самого себя или же низвергнуть в отчаяние.

Я пересёк площадь и оказался перед нужным мне маленьким, чистым, увитым каким-то остролистым растением домом. Здесь я ненадолго замер, глядя на горевшую в тёмном проёме окна свечу и гадая, что ещё увижу. В доме явно не спали. Так поздно… он меня не послушал. Или?

Я приблизился к двери и занёс руку, но решимости постучать мне недостало. Тогда я медленно, тихо прошёл вдоль стены и остановился подле окна, вдохнул поглубже и наконец осторожно в него посмотрел. Мне казалось, я был хоть чуть-чуть готов. Но я не был.

Бесик стоял на коленях перед распятием и молился. Он мучительно горбился: казалось, сейчас замертво рухнет на пол – его не меньше, чем меня, била дрожь. Бледное, искажённое лицо было всё окровавлено, как и руки, между которых он держал крестик. Особенно обильно кровь текла с губ. Я развернулся и, едва держась на ногах, пошёл прочь. Только теперь, только здесь силы окончательно меня оставили, иначе я мчался бы со всех ног.

На сей раз я, чуть ли не шатаясь, приблизился к лошадям. Одна была мертва: всё-таки не выдержала поездку, а может, кто-то из недовольных моим присутствием горожан намеренно убил её. Я отступил, хотя вторая моя бедная кобылка перепуганно металась в упряжке и хрипела – ей не нравилась огромная лужа крови, натекавшая из-под разбитой головы первой. Нет… это дело Януша, разберусь завтра, когда увалень явится. Пока оцепенелый разум просил об одном: скорее убраться, скорее. Казалось, если я не сделаю этого, то упаду без чувств. Такое я испытывал лишь несколько раз прежде.

Всегда над мёртвыми телами или мёртвыми надеждами.

Уходя, я заметил, что стены дома Господа снова кровоточат, и мазнул по ближайшему камню дрожащими пальцами. Вкус был солоновато-железным – вкус горя и ужаса. Я собрался и прибавил шагу. Когда один-единственный раз я обернулся, свет в окне священника резанул меня и по глазам, и по сердцу.

Я ничего не рассказал Вудфоллу и не взялся сразу писать сюда, ибо это была бы совсем иная по тону и содержанию запись. Я заставил себя лечь и проспал семь часов как мертвец, без сновидений. Сегодня я не собираюсь никуда выходить, скажусь больным, пока снова не настанет ночь и я не сделаю того, что теперь представляется мне единственно верным, единственно необходимым – раз я совершил такую ошибку.

Долг и честь, долг и честь, долгичесть долгичесть, долг…

Жребий брошен. Я не могу иначе. Может, я предотвращу хоть что-то.

Об этом я сюда ещё напишу, пока же заканчиваю. Мой дух – а я окончательно отвергаю все учения, отрицающие существование души, – блуждает в темноте.

И темнота вокруг меня сгущается, хотя солнце достигло верхней точки.