На удивление, не испытываю особых сожалений по поводу того, что прервал записи на три дня, хотя недавно обещал себе не пропускать ни одного. Увы, если бы я скрупулёзно расписал впечатления последнего времени, получилось бы просто объёмистое, мутное, ни о чём не говорящее повествование. Оно едва ли имело бы ценность помимо научной, да и ту скорее для моих молодых коллег, чем для меня впоследствии.

Туда вошло бы немного прямой медицинской практики: за минувшие дни весь город выведал о моём приезде и решил побольше пользоваться им, так что мне случилось и вправить несколько костей, и вынуть пару пуль, и даже помочь принять сложные преждевременные роды. Туда также вошла бы уйма «оккультных» проб, ошибок и формальностей вроде проверки воды и почвы, которую я провёл, одолжив у Капиевского пару мышей, и которая ничего не подсказала. Мне ещё придётся сесть за подобную писанину, когда настанет время бумаг официальных; ныне же я лишь обобщу всё, что представляет хоть какой-то личный интерес, а заодно оправдаю долгую тишину почти непрерывной занятостью. Я ведь действительно был занят.

Итак, после страшных и показательных событий на погосте Каменная Горка неожиданно окуталась благостной тишиной. Тишина эта проявила себя даже в погоде: ушли тучи, накануне казавшиеся нерассеиваемыми; солнце начало приятно, по-весеннему греть; изморозь по утрам очаровывала кристальной хрупкостью. Но, конечно же, погода была не главной переменой в городке – главным были спокойные лица, которые я видел, и мирные разговоры, которые слышал. Всё… кончилось? Я не смею озвучивать это, боясь спугнуть, но ничего неординарного не произошло ни вечером 17-го, ни ночью, ни следующим вечером и следующей ночью, ни ночью от 19-го, и более мне не сообщали ни об одном больном, слёгшем без видимых причин от истощения.

Я знаю это точно, так как уже при помощи Капиевского свёл знакомство с другими городскими врачами. Они оказались будто скроены по одному лекалу: приятные общительные люди с размытыми взглядами на происходящее, колеблющимися между мистицизмом и скепсисом. Конечно, ничего из услышанного от Вудфолла или увиденного воочию я до их сведения не довёл, а на исполненные любопытства вопросы ответил, что действительно прибыл разобраться в том, что за пределами региона окрестили «hystеriа lаmiа»[58], и заодно составить представление о состоянии местной медицины, дабы впоследствии милостью Императрицы принять меры по его улучшению. Новые знакомые удовлетворились сполна и охотно предоставили мне кое-какие статистические данные, которые непременно пригодятся, когда я займусь общими, а не вампирскими проблемами этих территорий. Таким образом, вокруг меня по-прежнему нет шума, если исключить пару обстоятельств, которые я приведу ниже, – и надеюсь, так продлится ещё долго. Ведь, учитывая умонастроения горожан, было бы досадно оказаться следующим на кладбищенском костре.

Затишье, к счастью, устраивает и Вудфолла, с которым мы практически не видимся: он либо часами что-то пишет в комнате, либо просиживает в трапезном помещении «Копыта», подпаивая и слушая завсегдатаев, либо исследует окрестности, не обнаруживая, впрочем, ничего интересного – или по упрямству натуры не делясь находками. Его личность здорово интригует меня, мотивы и планы остаются загадкой, но, увы, выбирать не приходится. Доверяет ли он мне больше, чем я ему? Ignoramus et ignorabimus – не знаю и, возможно, нескоро узнаю. Пока это не имеет значения, у меня достаточно своих дел.

Зато оба мы посещаем бо́льшую часть церковных служб, правда, по разным причинам. Я тревожусь о физическом и душевном состоянии герра Рушкевича: с каждой встречей он кажется всё более нездоровым, хотя то, как он обращается к Господу и как в целом держится, по-прежнему необъяснимо завораживает не только паству, но и меня. Что касается Вудфолла… часто я ловлю его пристальный взгляд, устремлённый на Бесика, и слышу что-нибудь вроде «Любопытно. Хм, крайне любопытно…».

Вудфолл произносит это с неясной интонацией – не то cum quodam fastidio[59], не то жалостливо, не то изумлённо. Так он мог бы реагировать, например, на котёнка, отличающегося каким-нибудь особенным уродством вроде наличия двух голов или недоразвитых, слабеньких крыльев. Ну а если Бесик подходит пообщаться, наш avvisatori остаётся неизменно снисходительным и равнодушным, больше молчит. Пару раз, когда я, раздражённый таким отношением, задавал прямые вопросы о причинах, Вудфолл качал головой: «Поживём – увидим». Ясно одно, Бесик интересует его, и я не удивлюсь, если в ближайшее время узнаю, например, о наглой слежке. Пока я стараюсь не надумывать лишнего. Повторюсь, часть меня трусливо и вероломно надеется, что всё случившееся до 17-го числа позади и вскоре предстанет досадным помутнением рассудка, наложившимся на скорбные обстоятельства. Я радуюсь каждому благому знамению.

Я не писал всё это время не только дневника, но и весточек родным или промежуточных отчётов Императрице. Это не имело смысла: Вудфолл не соврал – перевал, через который проходила единственная пригодная для кареты дорога, завален, об этом доложили из ютившихся ближе к тем местам селений. Случайность это или не зря я что-то заподозрил? Не причастен ли к завалу сам доблестный авантюрист? Огромный вопрос. Так или иначе, в Вену от меня успело уйти одно письмо, да и то если повезло. Молюсь, чтобы Императрица не тревожилась – беспокойства ей вредны – и чтобы не тревожила моих домашних. Впрочем, зная её потрясающую жизнестойкость, она не впадёт так просто в отчаяние и тем более не станет сеять его. Если бы не печальный факт пропажи Мишкольца, о котором, кстати, по-прежнему ни слуху ни духу, она, вероятно, вообще не придала бы значения моему долгому молчанию: решила бы, что я увлёкся местными красотами, кухней, знакомствами и своим трудом. К слову, кухню я действительно открываю с новой, прежде не привлекавшей меня стороны – узнаю много о местных настойках: сливовых и грушевых, яблочных, травяных, ягодных. Не без помощи моего усатого коллеги, с которым на удивление приятно и провести пару опытов, и просто посидеть вечером – когда он не тычет мне в нос портретом жены и не сетует в очередной раз на её ветреность. Зато дети… он любит свой далёкий выводок так же, как я. Особенно старшую дочь Касю, которую по весне ждёт в гости. Мысль, что Касе лучше бы не приезжать, даже когда перевал расчистят, висит меж нами в воздухе раз за разом, но мы оба её не озвучиваем. Вообще с ним, учитывая его сердце, я стараюсь поменьше называть вещи своими именами и Вудфоллу не даю.

Возвращаюсь к конкретике. Часть вчерашнего дня и половину сегодняшнего я провёл всё на том же печальном кладбище, в заброшенной сторожке, уйдя в исследования трупов. С трудом, после долгих разговоров с местными медиками, мне удалось поднять из глубин их нетвёрдой памяти имена несчастных, обстоятельства чьей смерти напоминали недавние, но кто каким-то чудом избежал последнего и более ранних аутодафе. С ещё большим трудом, надавив на Вукасовича, позиция которого по вампирскому вопросу всё ближе смещается к дикарской (siс!), я вытребовал пару солдат в помощь, а перед этим добился последнего нужного разрешения на эксгумацию – от Рушкевича.

Наверное, не всякое духовное лицо в глуши подписало бы такую бумагу после произошедшего намедни действа с костром. Но Бесик, как и обещал, подписал её без колебаний и даже – как предсказал Маркус – выказал желание ассистировать мне на каком-нибудь вскрытии. Таким поступком он добился не одного косого взгляда прихожан в свою сторону, не поддержали его и семинаристы. Но тревожиться ещё и об этом рано: авторитет его велик, и можно надеяться, что бо́льшая часть населения всё-таки примет его поступки как общее благо, в конце концов, паству именно потому зовут паствой. Будь иначе, мне размозжили бы голову ещё на подходе к кладбищенской ограде.

Мероприятие, на которое я возлагал надежды, увы, оказалось бесплодным: в поднятых гробах лежали обычные двух-шестинедельные покойники, исследование которых не дало ничего, кроме въевшейся привычной вони и знакомства с местными насекомыми – личинками, мокрицами, жуками и, разумеется, червями мучнистого и коричневого цветов. Зато большим открытием для меня стали хладнокровие и аккуратность Бесика, действительно помогавшего мне сегодня перед утренней службой. Я не мог не оценить: он отлично управляется с инструментами, и, чтобы, например, сделать нужные надрезы, ему даже не требуются пространные анатомические указания, какие обычно приходится расточать студентам. Брезгливость же у него отсутствует напрочь.

– Вы хорошо учились в Праге, – похвалил его я, когда мы прервались и ему пришло время уходить. – Много работали в анатомическом театре?

– Да, очень, – кивнул он, обмывая и вытирая руки. – Мне это нравилось.

– Парадоксально, учитывая, на что вы в итоге перешли… – На самом деле радикальная смена интересов, да ещё и называемая вре́менной, удивляла меня со знакомства, но я не решался подступиться к теме. – Бо́льшая часть церковников до сих пор не очень-то лояльна к прогрессивной медицине. Боюсь, узнав, что вы рвётесь обратно в эту стезю, они придадут вас какой-нибудь анафеме.

– Пусть, – ровно ответил Бесик. Возможно, он не понял моего завуалированного вопроса, а возможно, сделал вид. – Надеюсь, Бог не только в церковных таинствах и у него всё же нет… любимцев? Его любовь не может зависеть лишь от сана или частоты молитв. Я верю: что бы я ни выбрал, он останется со мной. А вы?..

Со мной ли Бог? Удивительно, но вопросом я прежде задавался, лишь сталкиваясь с бедами, например, когда потерял сына. Мелочное свойство человеческой натуры – в горестях своих винить некие высшие силы, зато за радости петь дифирамбы самим себе. Не зная, что ответить, я предпочёл всё же ободрить его:

– Est deus in nobis[60]. Так говорили ещё древние.

Он улыбнулся, помолчал немного и вдруг признался:

– К слову, меня интересовала именно ваша тема – поиск аномалий, отличающих людей от… не совсем людей, скажем так. В пражские анатомические театры попадали порой якобы всевозможные големы, демоны, странные существа из бродячих цирков, колдуны, и я работал с их трупами. Профессора поощряли этот интерес.

– Почему вы углублялись в такое? – изумился я. – Знаю, вы склонны к некоторому мистицизму, но тема далеко не самая академичная.

Он, непривычно одетый в простую рубашку и жилет, принялся оправлять длинноватые рукава. Мне в лицо он больше не смотрел, вероятно, решив, что я его осуждаю.

– Я… надеялся, что это можно как-то вылечить. Ну, знаете, вырвать клыки вампиру, перелить кровь его жертве, отпилить роговые наросты осквернённым демонами[61]. На трупах понять это сложно, но я пытался, хотя бы изучал особенности…

Между нами повисла пауза. Некстати вспомнился рассказ Вудфолла о несчастных, которых лишает людской сути сама кровавая земля. Нуждался ли в лечении тот же Цепеш?

– И?.. – облизнув губы, поинтересовался наконец я.

– В какой-то момент я сделал вывод, что, вероятно, всё куда сложнее, – грустно отозвался Бесик. – И теперь, раз ничего не открыли даже вы, делаю снова.

Да и все ли такие существа, вырвавшись, как та маленькая белокурая бедняжка, за пределы своих возможностей, захотят лечиться? Многие ли со временем пожалеют, что шагнули в чудовищный мир? Но этого я не спросил: не хотел шатать светлую веру Бесика в готовность любой оступившейся души противостоять соблазнам силы.

– Я ещё попытаюсь. – Я, стараясь сохранить бодрый настрой, улыбнулся ему. – В конце концов, мне нужно прикрепить к отчёту побольше материалов. – Отвлекаясь, я вынул карманные часы, глянул на них. – А вам, наверное…

– Да, пора покинуть вас, я… – начал он, но осёкся.

К счастью, движение – как он вдруг покачнулся, тихо и рвано вздохнув, точно воздух не проходил в лёгкие, – я уловил вовремя, боковым зрением. Судя по закатившимся, а потом закрывшимся глазам, это была не просто секундная слабость. Благо Бесик стоял близко и я успел поддержать его, иначе он мог при падении удариться и разбить о край стола голову. Но, видимо, я неосторожно сжал его плечи слишком крепко – он, почти тут же очнувшись и сдавленно зашипев, вырвался, оттолкнув меня, отшатнулся и со стоном согнулся пополам. В мутном от слёз взгляде вспыхнуло такое страдание, что кровь застыла у меня в жилах.

– Боже, простите…

Мы произнесли это разом – и замолчали. Я не двигался, боясь ещё как-то навредить, а он медленно, с трудом выпрямлял спину. Тишина сгущалась, даже трупный запах в ней трусливо отступал на второй план. Тревожась всё больше, я неотрывно наблюдал за Бесиком, готовый, если что, поддержать снова, хотя бы за локоть. Он всё ещё тяжело дышал и поджимал побелевшие губы, отведённой в сторону рукой сам тщетно искал хоть какую-то опору, шаря по воздуху.

– У вас… – я кивнул на его обожжённые ладони и опять удержался от вопроса, на который не имел права, – есть что-то ещё? Старая травма плечевого пояса, или рёбер, или…

– Да, вроде того, – отрывисто кивнул он, вцепившись в край стола.

– Мишкольц? – наконец, наконец я решился узнать хотя бы это, и изумление чуть оживило черты Бесика, стерев даже гримасу боли.

– Нет, нет, что вы! – Он потёр грудь на месте сердца, но тут же увереннее добавил: – Уж поверьте, до такого он не опускался никогда, ни с кем в городе. Вечно грозился, да, и солдаты делали от его имени разное, но чтобы сам…

«Тогда откуда?..» Но и это осталось непроизнесённым, я лишь понадеялся, что прямо сейчас он всё же не лжёт, что его удивление – не умелая игра. Мысленно пообещал себе: спрошу. Спрошу Лягушачьего Вояку, куда строже, когда… если…

Моё предположение насчёт него ведь неверно, правда? Он пьет вино и ублажает женщин, играет в карты и проматывает наши деньги. Пусть так.

– Простите, герр Рушкевич, – повторил я, с усилием отвлекаясь от домыслов. – Ладно. Может, вам нужна врачебная помощь? Что-то неправильно срослось? Я могу посмотреть? У меня большой опыт в хир…

– Нет, благодарю, всё в порядке. – Он смахнул слёзы, во взгляд уже вернулось мягкое спокойствие. – И это я должен извиняться. Вокруг слишком много людей, я вообще порой нервничаю от прикосновений, даже дружеских.

– Вот оно что. – Это я ещё понимал, замечал подобное за старшей дочерью: в девичестве той не слишком нравились даже галантные поцелуи ручек от кавалеров. – Что ж, буду знать. Но, – я посерьёзнел, – обморок с вами случился до того, как я вас поймал, верно? Это дурной симптом. Вам надо больше отдыхать.

Точно в подтверждение моих слов, он опустил голову и принялся исступлённо тереть глаза, потом виски. Руки у него подрагивали.

– Да, пожалуй.

– Обещайте мне, – я вздохнул, борясь с непрошеной жалостью, – что хотя бы сегодняшнюю вечернюю службу проведёт за вас герр Хертц или герр Ондраш. А вы пораньше ляжете спать.

Он поднял глаза, я принял строгий вид. Похоже, Бесика это не впечатлило, потому что он опять слабо заулыбался. На ногах он вроде бы держался, только стал уже привычно щипать себя за кисть, пытаясь взбодриться.

– Я подумаю. Благодарю снова. Теперь мне действительно пора.

Он сам протянул мне руку, показывая, что нетерпимость к прикосновениям всё же не тотальна, и покинул сторожку. Завершать работу мне предстояло в одиночку, и вскоре я окончательно убедился, что зря потратил время. Исследования не дали ничего, разве что неоднократно подтвердилась концепция Вудфолла о мистических ранах: кожа осматриваемых, несмотря на значительно изменившееся состояние, не хранила следов укусов – ни шея, ни грудь, ни внутренняя сторона бёдер, ничего. Впрочем, подтверждать подобное нужды не было, я видел достаточно. В итоге меня взяла лютая досада, и сладить с ней никак не удалось. Оставалось только покориться и поискать иное поле деятельности.

Оставив трупы на попечение могильщиков и добравшись до выхода с кладбища, я задержался у ворот. Здесь стояли мрачные часовые, которые, уловив идущее от меня амбре, переглянулись. Один смачно плюнул на землю, второй постучал по ней штыком и перекрестился. Я мог понять их поведение, понимал также, что не вправе злиться, и как можно миролюбивее спросил:

– Не приходили сюда по мою душу?

Ближний малый, широкий и с переломанным когда-то носом, покачал головой.

– Никак нет, Ваше Превосходительство. Священник пояснил, что вы вроде как орудуете во благо, хотя и трудно поверить, что мёртвых можно во благо тревожить.

Второй солдат, потоньше и пониже, со следами перенесённой в детстве оспы на впалых щеках, осторожно спросил:

– А что же, раз вы их поднимали, они сами-то снова не встанут?

Умилённый этой наивностью, я рассмеялся и покачал головой.

– Нет. И вообще всё это глупость. Мёртвые встают значительно реже, чем кажется.

«Но иногда…»

– А девчонка-то встала, так в городе говорят, – пробасил первый солдат. – Её видели. И ещё кого-то. Женщина с цветами в волосах, да и вроде как…

Они внезапно замялись. Один стал неловко сворачивать самокрутку; второй всё таращился на меня, потирая острый нос. Что они не договорили? Неожиданная мысль заставила меня, придав интонации небрежности, уточнить:

– А ваш сослуживец… герр Бвальс… он, кстати, нашёлся?

Бумажка выпала у солдата из руки. Он опять переглянулся с товарищем – и теперь оба уставились на меня. Я всё понял, даже прежде чем прозвучало:

– Нет, Ваше Превосходительство, ищем.

Это они сказали хором и вроде бы спокойно; крупный солдат, кивнув на карету и Януша, ожидавшего поодаль, добавил:

– А вы, если закончили, лучше езжайте. Всё-таки… не нравится людям, когда на кладбище много живых шатается.

Крайне неумелая попытка прервать зашедший не в то русло разговор, но мне волей-неволей пришлось уступить. Я опасался, что стоит проявить характер – и Вукасович вовсе более не велит своим людям защищать меня, наплюёт на заверенный печатью Габсбургов приказ, чем-нибудь ловко отговорившись. Я кивнул и попрощался, напоследок лишь окинул взглядом мёрзлую траву под нашими ногами: нет ли цветов? Не было. Как и нигде в городе.

Идя к экипажу, я спиной ощущал нервные взгляды солдат. Напоследок я услышал сдавленный шёпот:

– Смердит-то как, будто сам мертвяк. Столичные эти…

Как ни неприятно, замечание справедливо и ныне приобретает особую значимость, учитывая, что сегодня мне прислали настойчивое приглашение Штигги. Я не желал его принимать, но настоял получивший такое же Вудфолл. Ему до раздражения нравится фанфаронствовать и будить любопытство, но, так и быть, я потворствую сегодня его мальчишеской прихоти и отработаю отвратительную повинность. Остаётся надеяться, что от запаха гнили я отмылся, и достать из глубин багажа если не парик, превратившийся, наверное, в облезлую коровью лепёшку, то хотя бы парижский парфюм.

Я напишу ещё вечером, если визит даст моему уму хоть какую-то пищу и не затянется. Но какая же все эти вечера vanitas vanitatum![62]