Анна Петровна в последние недели жизни забыла почти все. Единственного сына Юрия, свой возраст и даже имя, как это нередко бывает у людей с тяжелой деменцией. Она болела уже около 10 лет, три года из которых провела у меня в отделении. Родилась Анна Петровна в 1940-х годах в одной из глухих деревень нашей области и прожила там до старости, а когда не смогла уже жить одна, переехала к сыну. Юрий давно овдовел, дети выросли, и позаботиться о стареющей маме ему было не в тягость. Он ухаживал за ней много лет – деменция прогрессировала довольно медленно – и решился на оформление в интернат, только когда ему самому врачи строго запретили физические нагрузки и стрессы. «Сказали, надо беречь сердце. Да только как его беречь, когда оно сжимается, глядя на мать в этих стенах», – обронил Юрий в нашу первую встречу, в день поступления Анны Петровны в интернат.

Однако все оказалось не так уж и плохо: она быстро привыкла к новому месту, попросила только сделать полочку для ее икон. Юрий объяснил, что мама всю свою жизнь была очень религиозна, каждое воскресенье ходила в церковь в соседнее село и ежедневно молилась дома. Как ни странно, сам он при этом был абсолютным атеистом. Ученый-биофизик, он изучал термодинамику живых систем, и в его картине мира не было места вере в непознанное. «Я с детства был очень пытливым ребенком, мне интересно было докопаться до сути явления, будь то гроза или механизм работы настенных часов. И когда мама пыталась приобщить к вере, мучил ее вопросами, на которые она не могла ответить. Я не понимал, как это – просто верить? Да и сейчас не очень понимаю, честно говоря», – сказал Юрий, привезя тогда маме эту специальную полочку. Мы установили ее на положенное место, и пожилая женщина стала заметно спокойнее, обретя так нужный ей якорь.

– Я ведь раньше, до болезни, много спорил с ней из-за этой ее религиозности. Ругался даже, – вздохнул в тот день Юрий, наблюдая от дверей комнаты, как мать привычно кланяется изображенным на маленьких иконах святым и шепчет «Отче наш». Эта молитва была выучена много десятилетий назад самой первой и накрепко вплавилась в память Анны Петровны. – Все пытался наставить ее на путь истинный, доказывал, что нет никакого Бога, злился. А она улыбалась только, как в детстве, когда я забавное что-нибудь говорил. И не возражала.

– Думаю, просто вера была ее опорой, – предполагаю я, и Юрий задумчиво кивает.

– Да, так и есть. Ей не требовались доказательства или опровержения, она просто чувствовала, что для нее так правильно. Помню, сказала однажды, когда я опять разошелся в споре: «Вот ты человек науки, молекулы изучаешь и все знаешь про них. Но они же не сами по себе живут, это частицы других, больших элементов. Мы тоже из них состоим. Молекула никогда не узнает, что она часть чего-то целого. Но почему же ты хочешь лишить меня возможности ощущать, что я – часть чего-то бесконечно большего?»

– А вы что? Как ответили? – заинтересовалась я.

– Что тут ответишь? Никак. Махнул рукой да ушел чайник ставить. Но вы правы, она именно в вере находила опору, когда не стало отца – убило бревном на лесозаготовках, мне всего 12 было. И потом, позже, когда бабушка с дедушкой умерли. В ней всегда была какая-то ясность, устойчивость… Хотел бы я так верить, как она, – ответил Юрий и замолчал, печально глядя на мать, тихо сидевшую на своей кровати в государственном доме, который она уже не покинет.

Вера – действительно один из важных кирпичиков в построении нового себя. Это необязательно религия – ни мировая, ни местный культ. У многих людей есть иная форма опоры: тихое внутреннее ощущение, что ты – часть чего-то большего. Не всегда с именем и лицом – просто связь с жизнью, с миром, с тем, что больше нас.

Для человека в кризисе и после него такая вера может стать тем, что удерживает от падения. Как корни дерева, которые вцепляются в землю, когда ураган срывает с кроны листву и ломает ветки. Те, кто находит опору в чем-то за пределами себя, восстанавливаются быстрее. Не потому, что боль у них меньше, а потому, что корни – глубже.

Юрий исправно навещал Анну Петровну и нередко заходил ко мне, чтобы расспросить о мамином здоровье или прочих наших общих заботах. Я замечала, что ему нелегко давались эти посещения: большинству детей больно видеть любимого родителя истаивающим, словно догорающая свеча. Но Юрий твердо решил, что будет рядом с мамой до последнего. В один из таких дней и случился наш с ним памятный разговор.

Это было за несколько недель до смерти Анны Петровны. Юрий зашел ко мне после посещения мамы и сразу спросил, как так может быть: мама почти не говорит и ничего не понимает, но крестное знамение, совершаемое иссохшей, тонкой рукой, хоть и несколько перекошенное, все равно невозможно не узнать. Я вздохнула: предстояла мини-лекция о том, как устроена память и что с мозгом человека делает болезнь. Но Юрий, уже присевший на стул напротив, вдруг сказал:

– А вообще, это уже неважно. Я знаю, что она любила меня не меньше, чем своего бога, и мне этого достаточно. Но, понимаете, я хочу спросить… – Он замялся, формулируя свой вопрос, и я ожидала услышать что угодно, кроме его дальнейших слов. – Как вы думаете, мы умираем насовсем? Или есть что-то после? Я не верю в рай и ад, но в последнее время все чаще думаю, что мы не исчезаем навечно, просто… Рассеиваемся?

Я не задумалась ни на мгновение, потому что совершенно искренне верю: так и есть. В каждом из нас живет то, что делает человека личностью, позволяет любить, творить и создавать. И это не просто набор нейронов и связка электрических цепей. В нас есть душа, просто измерить ее мы пока не умеем.

– Да, именно так я и думаю. И когда-нибудь, в свой час, каждый узнает правду, но вам сейчас нужно другое, – ответила я.

– Другое? – Юрий недоуменно нахмурился, но подался вперед, внимательно слушая.

– Вы же понимаете, что Анна Петровна уходит. И для вас это больно. Многие люди, когда теряют равновесие, погружаясь в горе, чувствуют присутствие невидимой опоры, и это необязательно образ бога в религиозном смысле. Это скорее тонкий хвостик нити, которая держит вас в ткани мироздания. Но никто, кроме вас, не сможет найти этот хвостик. Потому что только вы знаете где-то внутри себя, к какой опоре эта нить ведет.

– И что же мне делать? – задумчиво спросил Юрий. – Как понять, где искать?

– Думаю, лучше всего прислушаться к себе, – ответила я. – Не к мыслям, они слишком шумные. А к тому, что остается, когда ум устает. К памяти тела, к мгновениям, когда чувствуешь: «Вот сейчас я живой». Может, это запах чая, заваренного так, как делала мама. Может, строчка из книги, до дыр зачитанной в детстве. А может, восторг ученого, познающего законы мироздания? Я не найду это за вас, но знаю, что оно существует.

Юрий задумчиво кивнул, как будто не вполне меня понял, но, казалось, что-то в нем слегка оттаяло. Я надеялась, что это освободилось место для его собственного кирпичика веры, но не надеялась когда-нибудь это узнать. Тем неожиданнее было увидеть его снова спустя несколько месяцев: Анна Петровна уже умерла, и ему не было больше нужды приходить.

Оказалось, Юрий зашел поблагодарить персонал за заботу о маме, а заодно рассказать, чем закончился его поиск.

– Я тогда долго думал, пытался логикой и памятью отыскать какие-то зацепки, но все напрасно. А озарение случилось – вы не поверите – за работой. Я так глубоко ушел в расчеты, сложный и интересный был проект, что совсем забыл о времени. Движение энергии, электрических потенциалов в клетках и между ними – это очень увлекательно. Потянулся за чашкой чая, а он ледяной уже. И тут вдруг вспомнил, как мама, пока еще была в памяти, нередко заходила в кабинет и меняла чашку на новую, с горячим чаем. Знала, что я в работе забываю все на свете, и согревала чай, потому что любила и заботилась. И это был тот самый теплообмен, движение энергии, только не в клетке, а между нами с ней. Понимаете?

Я видела: Юрий пытается объяснить, что осознал в тот момент, но, честно говоря, не очень его понимала. Но он не сдавался:

– Я в тот момент осознал, что ничего не исчезло. Все просто перешло. Как одна молекула превращается в другую, рассеивается тепло из чашки и согревается снова мамиными руками. Вся энергия маминых мыслей, слов, заботы – она не исчезла. Просто ушла в систему, встроилась в бесконечность движения частиц, из которых состоит все вокруг.

– Понимаю, – протянула я. Картинка действительно начала складываться. – Любовь тоже никуда не девается, верно?

– Да, потому что чувства – это тоже энергия! – воскликнул Юрий и продолжил: – Это не про рай и ад, не про религию и даже не про духовность, о которой вы говорили мне тогда. Это про физику! И мои чувства – любовь к маме и боль от потери – тоже не напрасны. Я все сохранил, прожил эту боль и рассеял, и она преобразовалась во что-то другое, мягкое, молчаливое и теплое.

– Во что же? – тихо спросила я, завороженная его словами.

И он так же тихо ответил:

– Я пока еще не знаю. Может, это благодарность за былое или сопричастность ко всему живому – я пока не понял. А может, это теплое новое чувство просто еще не созрело. Я его подожду.

Я не стала говорить, что это и есть его новорожденная вера. Семечко, из которого вырастет прочная опора, тот самый кирпичик счастьестойкости. Потому что Юрий был прав: иногда нужно просто подождать, молча прислушиваясь к тому, что создалось внутри.

Но что делать, если вы не верите совсем? Если вышли из пепельного безвременья, оставив на руинах прошлого веру – неважно, в Бога ли, в законы мироздания, – и оказались совсем пустым в той части себя, где раньше была вера? Или, как у Юрия, вера всегда была для вас синонимом глупости или невежества? Значит ли это, что вы не сможете использовать для себя наш кирпичик из этой главы?

Нет. Это значит только одно: ваш кирпичик из другого материала. Он не будет сиять золотом иконы, не будет пахнуть ладаном или звучать голосами шаманов. Он может иметь кристаллическую решетку камня, или структуру молекул, или красоту нотной грамоты – вариантов бесчисленное множество. Потому что вера – это не обязательно яркий свет. Иногда это просто отсутствие окончательной тьмы.

 Если в вас нет веры – это не значит, что у вас нет места для нее. Просто пока это место в состоянии ожидания, как горшок с землей под дождем. В нем еще ничего не растет. Но сама пустота – уже форма готовности.

Не просите себя верить. Дайте себе время ждать столько, сколько нужно. Парадоксально, но именно в этот момент внутри вас может возникнуть не вера, а ее старшая сестра – доверие. К жизни. К дыханию. К утру, которое однажды все равно наступает.