– Говорят, надежда умирает последней. Вы знаете, откуда эта фраза пошла? – Пётр Иванович покрутил в руках поводок-рулетку и, спохватившись, убрал его в карман. – Так античные философы считали, Сенека например. Ну, почти так – слова немного другие, смысл тот же. Старая история, истина тысячелетней давности. Но год назад я был уверен, что это неправда, потому что не было никакой надежды у меня. Умерла вместе с Кантом.

Петру Ивановичу было чуть за 70, и познакомились мы с ним в ветеринарной клинике. Он привел на стерилизацию смешную белую собачку, карликового пуделя, а мы с моей дворняжкой Фокси приехали лечить пироплазмоз – ее укусил зараженный клещ. Нам обоим пришлось ждать несколько часов, пока ветеринары занимались с нашими животными. Мы разговорились и решили не толпиться в тесном коридорчике, а пойти в ближайший торговый центр, выпить чаю с тортиком и скрасить друг другу томительное ожидание. Я уже успела узнать, что Пётр Иванович – бывший профессор биологии в одном из вузов нашего города. И все равно в тот момент такая печаль по давно почившему философу Иммануилу Канту меня озадачила. Заметив это, Пётр Иванович улыбнулся и махнул рукой:

– А, это не тот Кант, я про мою собаку. Кобель немецкой овчарки, спокойный, суровый такой. Даже в щенячестве серьезный – ну чисто философ. Вот оттого он Иммануил Петрович Кант у меня. Был. Умер год назад, онкология у него случилась.

– Мои соболезнования, – искренне посочувствовала я, понимая, насколько тяжело бывает потерять питомца, особенно если вместе прожито много лет. – А сколько ему было?

– Да почти двенадцать. Для овчарки хорошая жизнь, а для меня… Эх, как один миг ведь. Как тяжело было смотреть на него: он почти не ел, худел, потом боли начались. А он не жаловался, только смотрел печально и строго и вздыхал. Когда лекарства перестали помогать, я решил усыпить его: врачи давно говорили, что пора, но я все тянул. А в ночь накануне поездки в клинику он умер. Дома, на своей лежанке, у меня на руках. Я тогда решил: все, больше никаких собак, ни-ког-да!

– А как же пудель? – поинтересовалась я, и Пётр Иванович смущенно и радостно заулыбался:

– Это, как говорится, совсем другая история. София практически не оставила мне выбора, пришлось забирать. Но это я потом расскажу. Мы же про погибшую раньше времени надежду начали.

Мы с Петром Ивановичем разговорились о том, что происходит с людьми, когда они теряют надежду. И почему это вообще случается. Я тогда уже работала над идеей книги, которую вы сейчас держите в руках, а Петр Иванович – преподаватель в прошлом – с удовольствием поделился своими наблюдениями.

– На самом деле, надежда не умирает,– сказал он.– Она скорее впадает в летаргический сон[3]. Наш мозг – штука сложная, и сильные потери запускают в нем процессы, которые словно заставляют важные механизмы ржаветь.

Он был абсолютно прав. Наш «мотор надежды» – дофаминовая система, она помогает видеть в будущем не только боль и темноту потери, но и луч света, ведущий к переменам. Просто иногда, если кризис затянулся или травма глубока и некому оказать вам поддержку, кортизоловые ливни затапливают этот мотор, и он перестает работать. Временно, но этого хватает, чтобы больше не видеть причин для подъема утром.

– Когда Кант умер, я будто потерял часть себя, – рассказывал Пётр Иванович о своих чувствах в тот первый период. – Дом тоже перестал быть самим собой: слишком тихо, слишком чисто, никто больше не встречал на пороге… Сын говорил, когда мы созванивались: «Чего ты так переживаешь? Собака же не человек, ну погрустил и будет. Заведи новую или вон кошку хотя бы – тоже живое существо рядом». Я даже не обижался: он просто не понимал, да и все. Собака, конечно, не человек. Она гораздо лучше.

С последним утверждением можно спорить, но верно одно: боль от потери питомца бывает ничуть не слабее боли от потери близкого человека. И точно так же она заставляет видеть в будущем не возможности, а угрозу новых страданий. Поэтому и о новой собаке Пётр Иванович даже не думал: понимал, что Канта ему никто не сможет заменить, а вот горевать от очередной потери когда-нибудь снова придется.

И эта обезнадеженность бывает тяжела для человека именно своей вязкой серостью будущего, беспросветным туманом.

– Я тогда словно все время спал, только наяву. Двигался, в магазин ходил, квитанции коммунальные оплачивал. Читал что-то даже. Но все это было таким ровным, безвкусным. А главное, я был уверен, что теперь так будет всегда, – говорил Пётр Иванович о своих ощущениях.

– И что же вас вернуло к жизни? – спросила я, уверенная в ответе. – Ваша новая собака, так ведь?

– О не-е-ет, – Пётр Иванович усмехнулся и бросил взгляд в окно. Там, в соседнем здании, кудрявая блондинистая собачка, должно быть, уже просыпалась после наркоза. – Если бы мне в тот момент кто-нибудь принес собаку, я бы его с лестницы спустил, наверное. Нет, Сонечка была уже потом, когда я выздоровел.

– А что же тогда? – удивилась я.

И Пётр Иванович торжественно провозгласил, поднимая вверх указательный палец:

– Почки! – и, довольный моим растерянным видом, раскатисто захохотал.

Недоумевать долго не пришлось, Пётр Иванович быстро сжалился и продолжил свой рассказ:

– Я сначала жил просто по привычке, хоть и грустно было изо дня в день есть эту пресную кашу одних и тех же событий. Так прошло несколько месяцев. Весна наступила, и я поехал на дачу, как делал много лет. Там у нас с женой, царство ей небесное, крошечный домик, сад да три грядки. Почистил землю от веток и мусора и хотел было малину вырезать, которая померзла за зиму. Да вспомнил, как Нина моя говорила, когда я так-то вот лопатой размахаюсь: «Погоди, герой-корчеватель! Она, может, с виду сухая, а корни живые еще. Нужно время, чтобы почки раскрылись, просто она силы бережет». И ведь правда, растения не все почки сразу в рост пускают, запасные спящие есть. Вот тогда я и подумал: что, если и для меня не все потеряно?

Тот день, когда он решил отыскать в себе те самые спящие почки надежды на лучшее завтра, стал первым шагом на пути к исцелению. Как биолог, он помнил, что деревья пробуждают почки не по велению садовника, а под влиянием повторяющихся внешних факторов. Например, тепло весеннего воздуха, солнечные лучи, влага вокруг корней. Если весна ранняя, то и почки проснутся раньше. Зная это, Пётр Иванович решил, словно дуб после зимы, будить свою спящую надежду теплом окружающего мира. Но для этого пришлось сделать выбор и начать осознанно замечать это тепло.

– Каждый раз, когда чай получался вкусным или день был ясным, я забирал эти минутки тепла в себя и представлял, как согреваются холодные побеги внутреннего дерева, как просыпаются в них соки и начинают разворачиваться листья, – говорил он. – Я не обещал себе, что завтра непременно настанет праздник. Лишь осторожно допускал, что для нас с моим внутренним деревом что-то лучшее хотя бы просто возможно. И так понемногу отогревался.

А потом в его жизнь пришла София. Точнее, не сама пришла – сначала спасла жизнь прежней хозяйке, а потом и окончательно согрела своего нового человека. Оказалось, София была собакой соседки Петра Ивановича по площадке, с которой они жили дверь в дверь и много лет приятельствовали. Бойкая кудрявая малышка трех лет от роду была хорошо воспитана и не лаяла попусту, поэтому Пётр Иванович забеспокоился, услышав однажды утром за стеной надрывный монотонный вой. Позвонил соседке, и, когда та не открыла, достал «дежурные ключи» – одинокие люди нередко оставляют доверенным соседям такой комплект за случай ЧП. Хозяйка квартиры обнаружилась на полу без сознания, и когда скорая с включенной сиреной умчала ее в реанимацию, Пётр Иванович остался наедине с забившейся под диван Софией.

– Одну ее было жалко оставлять, скулила так тоненько… Помню, сел тогда на пол около дивана и ждал, молча. Час просидел, должно быть. А потом София выбралась, лизнула руку и тявкнула: мол, чего сидим, кого ждем? Пошли уж. Мы и пошли. Домой.

Так и осталась маленькая собачка у Петра Ивановича. Дети его соседки жили в другом городе и после больницы забрали мать с тяжелыми последствиями инсульта к себе. Но собаку забрать не смогли, да Пётр Иванович не слишком и настаивал: к тому времени он уже накрепко привязался к кудряшке-Софии.

– Вот с тех пор и живем с ней вдвоем. Сразу к ветеринарам сводил: мало ли – вдруг тоже… болячка какая затаилась, чтобы не пропустить, – произнес Пётр Иванович, допивая остывший чай. – Сказали, лучше бы стерилизовать – женское здоровье, сами понимаете. Дай бог, лет десять у нее впереди, еще и меня переживет!

– Да полно, Пётр Иванович, вы еще мужчина в самом расцвете сил! – улыбнулась собеседнику я.

– Так-то да, расцвел вон, распушился! Красавиц в кафе вожу! – возвратил комплимент он, и мы, перешучиваясь, вернулись в клинику, абсолютно довольные друг другом и этим днем.

Я надеюсь, у Петра Ивановича и малышки Софии все по-прежнему в порядке. Мы тепло попрощались в тот день, уводя своих вполне здоровых собак домой, и больше не виделись. Если вы сейчас проживаете период летаргического сна надежды, помните: спящие почки просыпаются, даже если побеги вымерзли. Главное, чтобы сердце дерева, его корни были живы. А раз вы держите в руках эту книгу – вы живы и можете проснуться для нового дня, как только поверите, что способны согреть свои спящие почки надежды теплом веры в себя. Потому что надежда не умирает последней. Она вообще бессмертна. Просто впадает в спячку, а потом просыпается – тихо, как почка на ветке, когда приходит ее время.