В пирожковой было неожиданно уютно. Современная кофемашина подмигивала половичкам времен СССР на полу, молочные бидоны, украшающие полки, прекрасно сочетались с модными стульями. Я ждала своего собеседника и думала, что это место, соединившее в себе эпохи, идеально подходит для нашей встречи.

С Андреем мы познакомились на его авторской телепередаче «Под абажуром», куда меня пригласили поговорить про деменцию и сложности ухода за такими больными. Незадолго до этого вышла моя книга «Растворяющиеся люди», посвященная этой теме, а у Андрея оказался личный опыт такого ухода. Мы записали прекрасный выпуск, его можно посмотреть, перейдя по QR-коду.

И вот теперь, несколько месяцев спустя, о встрече попросила уже я.

Десять лет в одном доме с угасающей от деменции матерью, семь из которых – постоянный тяжелейший физически уход «в одни руки», могут сломать кого угодно, и я не раз видела такие семьи. В них ухаживающий истощается, бледнеет, становится прозрачной тенью себя, а иногда и умирает по-настоящему, опустошив резервы и не найдя выход из своего вечного безвременья. Но Андрею удалось не только не сломаться, остаться мужем, отцом, востребованным журналистом, но и сохранить интерес к жизни и глубокое восхищение ею. Я понимала, что он сумел сплести в одну прочную путеводную нить все те дороги, о которых мы с вами говорили здесь раньше, и хотела, чтобы он поделился со мной своим опытом. С его согласия я публикую здесь его историю без изменения имен и событий – это чистая правда тяжелого, но трансформирующего опыта.

«Я любил ее больше всех на свете, хоть и почти не помню в детстве, юности», – задолго до нашего знакомства писал Андрей о матери в одном из своих постов в социальной сети. Мама была врачом, как и отец, и бабушка, но с отцом они не виделись с раннего детства, после развода родителей. Маленький Андрей жил с бабушкой и дедом – мама много работала, поздно приходила домой, временами и вовсе почти пропадала. Пыталась устроить свою личную жизнь, но всегда безуспешно. Яркая, красивая, искрящаяся любовью для других, она редко находила время для сына. И хотя бабушка с дедушкой окружили его теплом и заботой, мамы – родной, уютной, принадлежащей только ему – никогда не хватало.

Шли годы, осталась позади учеба в школе и в институте, Андрей женился и после рождения первенца съехал с семьей в съемную квартиру. Дедушка к тому времени уже умер, и мама с бабушкой остались вдвоем. Мама тогда еще работала, но вскоре стала выпивать. Сначала изредка, «по праздникам», потом все чаще, вечерами, запираясь в комнате. Это страшно – видеть, как близкий человек уходит в туман алкоголизма, и не иметь возможности его удержать. А удержать не удается никогда, если только человек сам не ищет помощи, но это случается очень редко. Зачем нужна ему такая «помощь», которая уведет от блаженного забвения, пускай и иллюзорного? Да, назавтра будет только хуже, тоска и горечь будут сильнее – но тут, в моменте спасительного алкогольного опьянения, человек забывает о своей боли.

У Тани, матери Андрея (она просила сына и внуков называть ее по имени, никаких «бабушка», и мы исполним ее желание и в книге), болела жизнь. Несостоявшаяся женская судьба, уходящая с годами яркая солнечная красота, а с нею и восхищенные взгляды мужчин, их интерес и внимание. А больше опереться было и не на что. Так иногда случается с очень красивыми женщинами: старение воспринимается как тяжелейшая утрата, и не все выходят из этого кризиса в принятие. Таня не смогла, и близким оставалось беспомощно смотреть, как она находит спасение в алкоголе. А потом случилось самое страшное.

Умерла бабушка Андрея, и через полгода у Тани случился инсульт. После него она стала быстро уходить в деменцию, пришлось установить группу инвалидности и съехаться в одну квартиру: Андрей с женой и тремя детьми и Таня, нуждавшаяся в постоянном уходе. Как еще один ребенок, только взрослый. Об этом периоде Андрей рассказывал так:

«После инсульта она сперва затихла, почти не говорила, отказалась от телевизора, радио, чтения. А потом будто свет погас в ней совсем, лицо скорчилось в гримасу отвращения, остро прочертились злые морщины.

– Таня, пора! Вставай, идем мыться!

Вхожу утром в ее комнату, в нос шибает привычный душный запах мочи. Это и есть теперь запах моей мамы. Она ненавидит подгузники, рвет их в клочья. Полная смена белья. Мои движения короткие, отточенные годами. Мокрое одеяло, простынь, одежду, клеенку и маму в охапку – и в ванную. Полоскать, в стиралку, Таню намылить. Она воет на все голоса:

– Сволочь! Сука! Гестапо!

Это про меня. Мыться она не любит. Вообще, она считает меня то слугой, то отцом, то не пойми кем. Про сына не вспоминает, разве что изредка и чаще под другими именами. Пока она одевается, нужно быстро успеть помыть и проветрить ее комнату, накрыть завтрак. Одна из побочек деменции – бесчувственность к сытости. Если не опекать Таню на кухне, она будет есть все, что найдет, пока не рухнет от переедания. Так уже было пару раз по моей оплошности. Она жадно, бессмысленно ест, мутно глядя стеклянными глазами из-под набрякших век в какие-то свои миры. Доев, медленно, подволакивая правую ногу, идет к себе, матерясь и проклиная меня за то, что больше не даю ей еды. Она уходит в комнату, оттуда снова слышны проклятия:

– Чтоб ты сдох!»

Трудно представить, что испытывает сын, слыша от матери такие ранящие до самых глубин души слова. Даже понимание, что в Тане говорила болезнь, не слишком облегчало эту боль – проклятия и оскорбления снова и снова ударяли по маленькому Андрею внутри взрослого человека. Он все еще ждал свою родную, любимую маму – безнадежно, но преданно. И при этом никуда не девался физический, бытовой уход изо дня в день, из месяца в месяц.

Но именно в этом изматывающем уходе и была первая из дорог Андрея, которая впоследствии станет основой на пути к восстановлению и возвращению в жизнь. Сначала этот уход был для него обязанностью, долгом взрослого сына, потом – попыткой дать внутреннему ребенку маму, которой у него не было, пусть даже такую. Андрей и сам не уверен, становилось ему в тот период лучше или только хуже, но… Прошлого уже не изменить, мы можем лишь оглянуться назад и принять то, что с нами было, как данность.

В какой-то момент Андрей понял, что задыхается, погибает на этом пути. Он сознательно старался оградить жену и детей от ухода за Таней. Отчасти – из любви и желания защитить их от такого стресса, отчасти – из потребности выполнять возложенный им на себя долг. Но такой уход «в одни руки», да еще совмещенный с удаленной работой из дома, привел к почти полному погружению в эту травмирующую реальность. В ней остался лишь рабочий кабинет и требующая неустанной заботы мать. Больше ничего.

Андрей вспоминает это время как период изоляции, дистанцирования даже от самых близких. Он почти не проводил время с детьми, мало общался с супругой и совсем избегал друзей. В тот период он, будучи раненым сам, часто ранил близких, словно это могло уменьшить его боль.

«Как-то сын спросил:

– Пап, ты нас еще любишь?

А я рявкнул:

– Дайте хоть минуту тишины!

Видел, как он сжался, но не смог подойти – будто, если обниму, рухну сам. Потом подслушал, как дети шептались:

– Папа всегда злой…

Стыдно сейчас… Но тогда я просто не умел иначе».

Сценарий прошлого грозил закольцеваться: мать была недоступна для него маленького, занимаясь собой, а теперь и Андрей становился недоступен для близких, занимаясь только ею. И вот там, на самом дне вязкого, мутного болота, где он тогда находился, он вдруг понял, что ему нужно что-то еще. Свет, воздух… Общение? Дело?

Тогда и родилась, а потом и успешно воплотилась идея телепередачи «Под абажуром», куда Андрей стал приглашать интересных ему и зрителям гостей. Он говорит, что первые месяцы дались тяжело: приходилось буквально заставлять себя выходить, созваниваться, организовывать и согласовывать… Но с каждым разом сил становилось больше, отдача от проекта и интерес зрителей вдохновляли идти дальше. И этот участок дороги «Мечтать», который он вплел в свою дорогу «Делать», сбалансировал ее и выровнял путь. Помните, в четвертой главе мы говорили о ловушке чрезмерного погружения в заботу о другом? В случае Андрея именно творческий проект вывел его из опасной зоны. Даже в самые трудные дни он находил в себе силы вести передачу. Каждый новый гость – бизнесмен, врач, ученый – становился для него не просто собеседником, а своеобразным проводником в мир, где боль отступала перед мыслью, творчеством, диалогом. Так дорога «Мечтать» превратилась в мост между двумя его реальностями: той, где он был сыном, запертым в четырех стенах с безумной матерью, и той, где он оставался Андреем – талантливым журналистом, умеющим слушать людей и говорить о важном. А значит, вела его к новому себе, к тому, кем он стал и остается по сей день.

Дорога «Думать» присоединилась позже, когда творческая самореализация дала ему время выдохнуть и силы посмотреть на то, что происходит в его жизни. «„Столько хороших людей умирает, а Таня живет. Почему?“ – однажды буднично невзначай спросил сын», – рассказывал об этом переломном моменте Андрей. «Меня тогда потрясла эта мысль. И то, что он сказал это вслух. Я понял тогда, что больше всего боюсь ее смерти. Она уйдет непрощенная мной, уйдет однажды непоправимо».

В этот момент в нем начало просыпаться осознание необходимости прощения и принятия, а еще – твердая уверенность в том, что происходящее имеет свой глубинный смысл. Что все эти испытания – не только боль и страдания для него, но и фундамент для изменений самой сердцевины личности. Он осознал, что надо быть терпимее, ценить жизнь, любить и оставаться любимым, становиться опорой и верным другом подрастающим детям – и не повторить тот страшный сценарий далекого родителя, в который сыграли его собственные мама и папа. Это только самые первые кубики смыслов, которые Андрей отыскал для себя в страданиях, перенесенных за годы изматывающего ухода.

«О таком непросто говорить, – смеется он за чашкой чая в уютной пирожковой, где мы встретились тем весенним утром. – Сидим тут с тобой – журналист и писатель, а слов для того, в чем конкретно я изменился, подобрать толком не можем». И это почти правда: мы перекидываем друг другу мячики смыслов, пытаясь обернуть словами то, что понимаем о произошедшем. И все равно их не хватает, потому что трансформация человека, прошедшего глубокий, разрушающий до основания кризис, сродни рождению его заново. А чудо появления на свет тоже трудно описать словами.

Но оно случилось, это рождение. Через синтез трех путей, по которым Андрей шел не одновременно, но вплетая последующие к первым. И, что еще важнее, через гармонизацию, выравнивание этих путей. Если вы когда-нибудь пробовали заплетать косичку-колосок себе или кому-то другому, вы поймете, что я имею в виду. Невозможно получить прочную косу, если одна прядь толстая, другая средняя, а третья – вообще как шнурочек из трех волосков. Все рассыпется или будет кривым и неровным. Так и с синтезом дорог.

– Чтобы идти по дороге «Мечтать», мне пришлось забрать часть времени и энергии из дороги «Делать», – говорит Андрей, задумчиво крутя в руках чашку. Чая в ней давно не осталось: мы проговорили несколько часов. – Я смог отпустить ее, делать для матери только то, что необходимо, сохраняя себя. Оказалось, я вполне могу уйти на 2–3 часа из дома. К тому же она становилась тогда все слабее, больше лежала. Когда убрать надо только в кровати, это чуть легче.

– А про интернат или частный пансионат вы с семьей никогда не думали? – спрашиваю я.

– Почему-то даже и мысли такой не возникало, – отвечает Андрей. – Когда я за ней ухаживал, очень остро ощущал, что любовь может быть ранящей, болезненной и невзаимной, но она все равно остается любовью. Казалось, отдать ее в посторонний уход – это все равно что сознаться в нелюбви. Эта дорога «Делать» меня чуть не убила, но она же и дала исцеление внутреннему ребенку.

– А две другие дороги – что они дали?

– На пути «Мечтать» я учился диалогу с другими людьми, гостями передачи, а через это – и с самим собой. Дорога «Думать» дала понять, что прощение начинается с признания своей боли и слабости, права на чувства и на саму жизнь. А значит, и принятия ответственности за свою жизнь на самого себя.

Тани не стало несколько лет назад, и сейчас, оглядываясь в прошлое, Андрей с уверенностью говорит, что это испытание было важной частью его собственного роста как личности. «Правда, я бы с радостью без такого опыта обошелся, – шутит он и добавляет: – Но там, наверху, однозначно виднее. Значит, таким был мой путь, и я за него благодарен».

Если вы сейчас проходите этап соединения ваших собственных путей, подумайте: все ли три дороги у вас равны, или какая-то из них доминирует? И если они не равнозначны, то безопасно ли это для вас, не тяготит ли? Или, быть может, какая-то из дорог остается незамеченной вами?

 Вам необязательно через силу стараться непременно выровнять все дороги сразу, в нашей истории перфекционизм – лишний багаж. Но окинуть взглядом и уже пройденный участок, и еще только намечающийся будет очень полезно.

Это позволит понять, есть ли там ловушки и перекосы. А про инструменты, которые помогут выстроить дом для нового себя, мы поговорим во второй части. Листайте дальше – она уже за следующим поворотом.