Марк стоял перед RESTAURANT SОBRINO de BOTIN. До встречи оставалась еще пара часов. Сумка с ноутбуком оттягивала плечо. Какого дьявола он взял его с собой? В последнее время он даже дома, в привычной обстановке, не мог сосредоточиться и вырваться из плена заурядности. Несколько страниц, которые он настрочил во время полета, не стоили того, чтобы таскать за собой компьютер. Это были жалкие потуги создать нечто значительное. Правда, современный рынок не изобиловал шедеврами. Годились бестселлеры-однодневки, поделки на сезон, которые не выдерживали больше одного издания. Кропать романы по формуле, избитой до оскомины, стало нормой. Так писали многие, но от Марка Волоха ждали чего-то иного. Однако все оригинальные мысли иссякли. Колодец оскудел.

Своими прежними книгами Марк задал слишком высокую планку и теперь топтался перед ней, не в силах взять высоту. Правильнее было бы погрузиться в безмолвие, но он все еще тщился продолжить диалог с читателем. Трудно смириться с немотой тому, кто испытал пьянящее чувство власти над чистым листом. Хемингуэй никогда не опустился бы до того, чтобы писать на потребу. А может, он и не смирился? Может, именно поэтому он взялся чистить ружье?

Вспомнились звон бьющегося стекла и собственное удивление, когда витрина разлетелась вдребезги. В тот момент Марку казалось, что все это происходит не с ним, что он смотрит со стороны, как джип таранит витрину и осколки осыпаются, точно ледышки. Он в который раз мучился вопросом: как такое могло случиться? Он заснул? Или был в беспамятстве? Почему он влетел в стекло? В этом было что-то неэстетичное. Уж если играть в декаданс, надо было в реку с моста, красивой траекторией, чтобы брызги разлетелись в стороны – а потом тишина. Во всем должна быть завершенность.

Мысль возникла ниоткуда и показалась чудовищно правильной. Несколько мгновений Марк смаковал ее, прежде чем ужаснулся суицидальному настроению. Он пытался направить размышления в иное русло, но в голове упрямо всплывали имена: Есенин, Маяковский, Цветаева, Гоголь, Фадеев…

Что изменится, если он исчезнет с этой земли? Будет ли кто скорбеть, как в тот день, когда не стало Пушкина? Возможно, кто-то вспомнит, что жил некогда Марк Волох, который написал пару неплохих романов. Но надо смотреть правде в глаза: тот писатель мертв. Его двойник, стоящий сейчас на улице Мадрида, всего лишь однофамилец, дешевая подделка. Настоящего Марка Волоха уже нет. Он сказал все, что мог, до последнего слова. Нынешняя копия способна выдавить из себя только голливудский ширпотреб.

Уйти со сцены вовремя – это тоже талант.

Ради чего жить? Он имел все – и все потерял.

«При жизни обратился в прах» – невеселая эпитафия. Впрочем, эпитафия не должна быть веселой. Она должна быть достойной. А вот с этим у Марка было напряженно. Он был гол и нищ. Фиговый листок чувства собственного достоинства едва прикрывал срам, но, похоже, бывший писатель явился сюда, чтобы и эту малость швырнуть к ногам шлюхи.

Марк мысленно вернулся к предстоящей встрече в ресторане, похожем на плитку шоколада. Вояж в Мадрид был за гранью разумного. Он не мог объяснить своего поступка, как и вчерашнего инцидента с битьем стекол. Муза одновременно бесила и притягивала его. Он ее ненавидел и мечтал, чтобы она навсегда исчезла из его жизни, но стоило ей поманить, как он очертя голову бросился на зов, презрев все последствия.

Она действовала на него разрушительно. Марк понимал, что стремительно деградирует. Еще не поздно повернуться и уйти, оставить Музу в прошлом и попытаться хотя бы как-то отреставрировать руины собственной жизни и подлатать то, что осталось от Марка Волоха. Впрочем, он лукавил. Он отдавал себе отчет, что яма, в которой он оказался, – это на самом деле могила. Ружье заряжено. Осечки быть не может.

Внезапно Марк осознал чудовищность своих мыслей. Что будет с Ниной, когда она, увидев его в гробу, узнает, что он творил у нее за спиной? Он прилетел не для того, чтобы глотать слезы и сопли от жалости к себе, а чтобы разобраться в том, что происходит. Наивно полагать, что, если он откажется от встречи с Музой, проблема рассосется, все забудется и жизнь войдет в прежнюю колею. Это не та история, которую можно оставить с открытым концом. Нарыв нужно вскрыть, иного лечения нет.

Марк решительно направился ко входу в ресторан. Бродить вокруг не имело смысла. Он не жеманная девица на первом свидании, чтобы выдерживать паузу и нарочито опоздать. Уже одно то, что он притащился в Мадрид, давало Музе фору в сто очков. Мерзавка знала, что вертит им как собака хвостом.

В обеденное время посетителей было немало. Почтительный mesero [10] предложил на выбор зал в подвале или на третьем этаже. Марк, ни секунды не колеблясь, выбрал подвал. Деревянные ступени привели его под выложенные кирпичом голые своды подземелья. Стилизованный под старинный погреб зал как нельзя лучше соответствовал его настроению. В торце находилась барная стойка. В голове мелькнуло, что было бы логично задержаться и взять коктейль, но Марк проигнорировал подлую мыслишку и проследовал за официантом. Не из-за Нины. Прежде всего он должен доказать самому себе, что у него еще есть гордость, сила воли и способность решать.

«А они у тебя есть?» – ехидно вопросила совесть.

«Заткнись», – отмахнулся Марк.

Столик удобно располагался в углу. Официант услужливо положил перед Марком меню. Фирменным блюдом здесь был запеченный молочный поросенок. Кольнула догадка: уж не этот ли ресторан посещал Хемингуэй? Марк был не силен в испанском, но слово «Хемингуэй» на всех языках звучит одинаково. Официант яростно закивал:

– Si, si…

Он еще что-то говорил скороговоркой, сопровождая речь богатой жестикуляцией. Марк не понимал ни бельмеса, но кивал и улыбался. Теперь он вспомнил, что именно в этом ресторане Хемингуэй любил работать. К нему здесь так привыкли, что он даже сам смешивал себе мартини. Знала ли об этом Муза? Или это случайное совпадение? Вряд ли. Эта сучка все просчитала. Она была гением перформанса и порой поражала своими познаниями. Мало кто умел так искусно выстраивать декорации. Но к чему весь этот спектакль? Что она затеяла?

Марк бросил взгляд на барную стойку: а не пойти ли по стопам классика и не смешать ли мартини? Искушение было велико, тем более один мартини – это даже не выпивка, но Марк снова отказался от этой затеи. Сегодня голова должна быть предельно ясной, насколько это возможно при полном разладе в душе.

Он открыл ноутбук. Может быть, за этим самым столиком сидел Хемингуэй и набрасывал заметки. Тогда не было ни компьютеров, ни гаджетов. Эрнест делал записи от руки. Какие строки родились в этих стенах?

Поколебавшись, Марк отложил компьютер и достал блокнот, стараясь войти в настроение и состояние почитаемого классика, притвориться им хотя бы ненадолго, ведь писатель по сути своей притворщик и лицедей. Разница лишь в том, что актер надевает одну маску за раз, а писатель одновременно носит несколько масок и умело жонглирует ими во время спектакля, который разыгрывается у него в голове.

Капризное вдохновение молчало. В какой-то момент страхи улеглись. В голове воцарился вакуум, а потом сквозь безмолвие разума хлынули мысли, словно дух Хемингуэя помог войти в поток. На странички нервными буквами выпрыгивали сомнения, тревоги, чаяния, разочарования, надежды и… предчувствие конца.

Игрок по натуре, Кир шел по жизни легко, встречался, расставался, ловил впечатления. Он так торопился впитывать эмоции, что не было ни времени, ни желания оглядываться назад. В бизнесе и в любви его всегда подпитывал азарт. Но какая-то шестеренка в его мироустройстве дала сбой. У него было все, что можно купить за деньги. Но оказалось, есть вещи, которые не выставлены на продажу.

Ради чего вся эта борьба за клочок под небом? Небо – не одеяло, которое каждый тянет на себя. Оно большое, его хватит на всех. Зачем ему еще одна «Бугатти»? Кого он хочет впечатлить, если он уже давно плевал на мнение других.

Надуваться виски в пентхаусе, конечно, предпочтительнее, чем бормотухой в панельной «однушке», но результат один и тот же – головная боль с бодуна и пустой дом. Он не признавал любви за деньги. В отношениях с женщиной для него важен был всплеск, волнение, страсть. Но колодец любви тоже оказался не бездонным.

Его любили многие. Как же получилось, что вокруг образовался вакуум? Теперь, когда он стоял на краю, рядом никого не оказалось. Ощущение пустоты возникло не вдруг и не вчера. Поначалу деньги помогали разогнать скуку, но в последнее время это лекарство перестало действовать. Оставалось одно радикальное средство – пуля в висок. Русская рулетка – апогей азарта. Жаль, у него не было пистолета.

На пустынном шоссе не горело ни единого огонька. Кир выключил фары и притормозил у обочины. Лунный пейзаж больше походил на декорацию. Траву посеребрило инеем. Справа на фоне звездного неба частоколом стоял лес. Слева провалом темнело озеро. Декабрь был морозным, но малоснежным.

Кир вышел из машины и подошел к кромке замерзшей воды. В голове уже зрела лихая мысль: обледеневшее озеро – чем не русская рулетка? В нем шевельнулось забытое чувство азарта. Он еще пощекочет себе нервы.

Кир ступил на лед. Подошвы дорогих мокасин не предназначались для прогулок зимой. Ноги тотчас промокли. В голове мелькнуло: как бы не простудиться. Он усмехнулся. Стоит ли заботиться о прическе тому, у кого голова лежит на плахе?

Как часто случалось, во время работы Марк потерял счет времени. Почувствовав на себе чей-то взгляд, он поднял голову. Возле столика стояла Муза. Бабушкина кофта уступила место стильному платью и легкому пиджаку. Если бы не нелепые желтые ботинки, которые подходили к новому наряду как фрак бабуину, она бы отлично вписалась в толпу.

Удивительно, что при виде Музы Марк не испытал ни злости, ни радости, лишь досаду, что она прервала его на середине фразы.

– Я не вовремя? – спросила Муза.

– Как всегда, – бросил Марк. – Я вижу, ты принарядилась.

– Тебе ведь нравятся такие женщины.

– Мне нравится одна женщина. Но ты не она.

Муза сделала вид, что не заметила грубости и кивнула на блокнот.

– Я вижу, мой подарок пришелся.

– Я вижу, мой тоже, – кивнул он на ботинки.

– Мы отлично дополняем друг друга, – усмехнулась Муза.

– Не обманывайся на этот счет. Я приехал не потому, что так жажду тебя видеть.

– Давай о делах позже. Если ты будешь смаковать обиды, то попросту потеряешь этот день. Вдумайся, ты уже полдня в Мадриде, но так и не почувствовал его. Позволь мне стать твоим гидом.

– Откуда ты знаешь Мадрид?

– Когда-то я тут жила.

Муза умела ошарашить и подогреть интерес.

– То есть выбор города не случаен?

– Нет, если ты позволишь мне показать тебе город корриды и страсти, безумной отваги и жаркого солнца. Ты должен почувствовать пульсацию жизни в артериях и венах улиц.

Марка так и подмывало нахамить ей, но что даст ссора? В сущности, Муза была права. Этот день можно было прожить по-разному: захлебываясь от злости, бичевать растоптанное эго плетью самоуничижения или на время забыть случившееся и погрузиться в атмосферу новизны.

В который раз Марк оставил попытки понять, какого черта он идет на поводу у дрянной девчонки. После обеда они, как старые знакомые, бродили по городу, говорили о книгах, о писателях, кого вдохновил этот многоцветный город.

– Хемингуэй обожал Мадрид. Ему нужно было родиться испанцем, а не американцем, – сказала Муза.

– Тогда он не написал бы свои знаменитые романы. Так он был внутри событий и все же оценивал их как бы со стороны, – парировал Марк.

– Удивительно: при том что ты восторгаешься Хемингуэем, в тебе нет ни тени подражательства. Я бы никогда не подумала, что он твой кумир.

– Не сотвори себе кумиров, – улыбнулся Марк. – Хэм скорее учитель. Именно за чтением его книг меня вдруг посетила мысль стать писателем. Это было как наитие. Я до сих пор порой беру что-нибудь из его романов, открываю на любой странице и читаю, чтобы настроиться на работу, – признался он, оставив за кадром, что в последнее время этот допинг больше не действует.

– И после этого ты умудряешься быть на него совсем не похожим? – удивилась Муза.

Марк пожал плечами:

– Зачем миру второй Хемингуэй? Быть вторым всегда печально. Когда я только учился писать и строчил рассказы, которым не суждено было увидеть свет, я ему подражал. Впрочем, не только ему. Мне хотелось объять необъятное.

– Как же тебе удалось найти свой почерк? У тебя свой, неповторимый голос.

– Вот уж чего не знаю, того не знаю. Я об этом как-то не думаю. Пишу как чувствую. Просто я всегда слышу, если беру фальшивую ноту.

За разговорами с Музой Марк порой забывал, зачем он приехал, а когда вновь выныривал из гипнотического транса и порывался поговорить начистоту, Муза лишь загадочно улыбалась: «Не сейчас. У нас еще будет время».