Патрульная машина явилась быстро. Поскольку случай был не рядовой, гаишники вызвали подмогу и только потом стали осматривать место происшествия. Тот, что пошустрее, сбил ощерившиеся острыми зубьями осколки стекла, чтобы не пораниться, пролез в витрину и посветил фонариком в салон джипа.

– Живой? – спросил напарник.

– Кто его знает? Не шевелится. Но должен быть живой. Машине ничего не сделалось.

– А витрину раскурочил – мама не горюй. Может, сердце прихватило?

– Или упился до отключки. Нажрутся – и за руль. О, смотри-ка, заворочался. Помоги его вытащить.

Марка, почти бездыханного, выволокли из машины. Под ногами хрустело битое стекло. Двое полицейских, матюгаясь, дознавались, как он умудрился въехать в витрину. Марк не помнил, что произошло. Наркоз усталости притуплял чувства, словно все происходило не с ним, а где-то в ином измерении. Он был зрителем и одновременно участником какой-то дикой ролевой игры. Он как будто наблюдал за всем со стороны, точно суета вокруг не имела к нему никакого отношения.

Подъехала еще пара патрульных машин. В растерзанном, полубезумном, измученном человеке было трудно признать безупречного Марка Волоха. Всклокоченные волосы, серое лицо, жеваный пиджак, несвежая рубашка, кое-как заправленная в брюки. Марк плохо соображал и едва стоял на ногах.

– Пьяный? – спросил подъехавший гаишник.

– Я не пил, – ответил Марк.

Алкотестер подтвердил его слова.

– Документы, – скомандовал патрульный.

Но документов в пиджаке не оказалось. Муза прихватила-таки портмоне. Воспоминания обрывками всплывали в голове, с трудом складываясь в единую картину.

Пока гаишники вели первичный допрос и проверяли Марка на наличие алкоголя в крови, подтянулись зрители. Мегаполис никогда не спит. Наступили самые сладкие предрассветные часы, но уже нашлись те, кто в ранний час бодрствовал. Случайные свидетели снимали на телефон, как мужика, раскурочившего витрину, в наручниках сажают в полицейскую машину. Надо же порадовать своих подписчиков в Сетях хорошо прожаренным блюдом. Кто-то узнал знаменитого Волоха, и энтузиазм зевак резко возрос. Марк отнесся к этому с несвойственным ему безразличием.

Пожалуй, впервые в жизни ему было наплевать, что скажут незнакомые люди. Во всей вселенной был только один человек, чье мнение его волновало, но, похоже, Марк потерял право даже на свое собственное доверие, что уж говорить о доверии Нины.

«Пожалуй, я мог бы преподать урок Курту Воннегуту», – подумал он и тихонько рассмеялся.

Сопровождающий мент опасливо скосил глаза: псих?

Марк впервые в жизни ехал в машине с зарешеченным окном. Прямо скажем, не «Лендровер», подогрев сидений не обеспечен. В легком пиджачке он продрог, но в этом были определенные плюсы. Холод помог окончательно прийти в себя и восстановить в памяти события прошедшей ночи.

Воспоминание о Музе вызывало брезгливость. После вакханалии в салоне автомобиля Марка не мучила совесть, что он опустился до насилия над женщиной. Эта стерва заранее все просчитала. Она хотела, чтобы он ее изнасиловал. Какова дрянь!

Больше всего Марка беспокоило, что Муза делала из него безвольную тряпку и заставляла плясать под свою дудку. Впрочем, на этот раз он был уверен, что она навсегда ушла из его жизни. Пропавший бумажник говорил об этом красноречивее слов. Шлюха обчистила его и скрылась в неизвестном направлении. И черт с ней! Жалко, не оставил ее подыхать под дождем.

Дежурный в отделении глянул на Марка из-под насупленных бровей и тоном гробовщика, принимающего клиента, произнес:

– Значит, документов нет.

– Я писатель Марк Волох.

– Дурдом.

Полицейский посмотрел результаты тестов на содержание запрещенных веществ. Похоже, то, что он там увидел, обидело его. Он чувствовал подвох. Не мог человек в здравом уме въехать в витрину. Да и выглядел задержанный, мягко говоря, потрепанным, как с бодуна. Может, чего наглотался? Сейчас же всякой дряни до хрена. Без анализа не разберешься.

– Ну что, будем в сознанку идти? Что глотал?

– Зачем? Я не болен, – сказал Марк.

Дурацкий ответ. Будь Марк в нормальном состоянии, он бы не ляпнул такую чушь.

– Не болен, значит? И что же ты делал? – сурово спросил блюститель закона.

– Работал.

– То есть это тебя так твоя работа за…?

Он употребил нецензурное слово, которое предельно точно выражало все, что происходило в машине. Вот только причиной была не работа.

– Да, – повторил Марк и издал нервный смешок, оценив иронию.

– Хамишь, козел? – разозлился полицейский и двинул Марку кулаком в живот. Писатель согнулся пополам.

Тот снова замахнулся, но напарник его остановил.

– Кончай. Этот же тебя потом и засудит. Толерантность, блин. – Он обратился к Марку: – Тебя тут никто пальцем не трогал. Мы все свидетели. Я понятно объясняю?

– Вполне, – кивнул Марк, не без труда выпрямившись.

Дежурный сплюнул:

– Ладно, писатель. Посиди подумай. Может, еще чего напишешь. Он, гремя ключами, отпер обезьянник.

В такой атмосфере Марк еще никогда не оказывался. На лавке спал испитой бомж, от которого разило мочой и рвотой. Стараясь не дышать, классик присел на краешек скамьи, подальше от соседа. До утра Марк то ли спал, то ли бредил. Ему казалось, что он пытается выплыть из зловонной ямы.

С наступлением рабочего дня участок ожил. Видимо, фортуна не окончательно отвернулась от падшего литератора.

Полноватый майор лет пятидесяти выглянул из кабинета.

– Миша, писателя не привозили?

Лейтенант подобрался:

– В обезьяннике сидит, Сан Саныч. Че, правда писатель?

– Классиков надо знать в лицо, Миша. Веди его ко мне, – приказал майор.

Суровый лейтенант недовольно загремел ключами и нехотя выпустил Марка из узилища. Видимо, в школе ему так противны были уроки литературы, что теперь писатели вызывали у него почти классовую ненависть. Зато майор принял Марка дружелюбно.

– Что же вы, Марк… простите, не знаю, как по батюшке…

– Просто Марк. Этого достаточно.

Майор улыбнулся, и от глаз в стороны порскнули морщинки. Видимо, суровая служба в органах не испортила его добродушного нрава.

– Чай или кофе?

– Кофе, если можно, – попросил Марк. Ему как никогда нужно было взбодриться.

– У меня все семейство вашими романами зачитывается: жена, сын и дочка. Я все собираюсь, но мне, признаться, некогда. Работа, – вздохнул майор, насыпая в щербатую чашку кофе и наливая кипяток. Пододвинул пачку рафинада: – Кладите по вкусу.

– Спасибо, я пью без сахара, – отказался Марк.

Любезная преамбула еще не означала, что неприятности миновали.

– И какая же нечистая вас занесла в витрину? – поинтересовался майор.

Марк пожал плечами. Он вспомнил Музу. Определение очень точное – нечистая. Сатана в бабушкиной кофте, да еще и воровка. Впрочем, говорить об этом не следовало.

– Я, видимо, случайно нажал на педаль… не помню.

Майор встречался с таким провалом памяти не раз, поэтому спросил напрямик:

– Женщина?

– Нет, что вы! – открестился Марк.

– А потом провал в памяти. Очнулись, а документов нет, – подсказал полицейский.

– Нет! Ничего такого. Я просто работал.

– Ночью в машине?

– Нужно было вжиться в сцену, почувствовать атмосферу. Видимо, в какой-то момент я потерял связь с реальностью.

Марк осознавал, что несет полный бред, но не хотел впутывать Музу. Больше всего на свете он желал, чтобы она навсегда исчезла с его горизонта.

– Понимаю. Женатый человек, – кивнул майор. – Заявление о пропаже бумажника писать будете?

– Зачем? Я наверняка его сам где-то обронил.

Для видавшего виды майора ситуация была рядовая. Ясное дело, поработала клофелинщица. Набедокурил писатель, сходил налево, а признаться кишка тонка.

– Опасная у вас работа, – вздохнул полицейский. – Ну что, держать вас здесь за хулиганство как-то несолидно. Могу отпустить под залог. Есть кому за вами приехать?

По канонам западных бестселлеров следовало связаться со своим адвокатом, но Марк таковым не обзавелся. Он всегда был на правильной стороне и не имел опыта общения с судебной братией. По всему выходило, что, кроме Нины, звонить некому. Отцу под восемьдесят. У него диабет, артрит, ишемия и куча других болячек. Волновать его не стоило. А с сестрой отношения довольно натянутые. Выбора не оставалось.