Автомобиль дожидался на платной стоянке. Его накрыло тонкой снежной вуалью. Снег запорошил крышу и капот, залепил стекла и превратил «Лендровер» в призрак.

Марк продрог. Хотелось скорее забраться в салон и включить подогрев, но ключа в кармане не оказалось. Наверняка он обронил его там же, где и портмоне.

Современный классик нерешительно потоптался, оставляя подошвами безобразное черное пятно на безупречной белизне тротуара. Здравый смысл подсказывал, что нужно вернуться, но никакие силы не заставили бы Марка пойти в библиотеку сейчас. Возможно, завтра. Или послезавтра. Или в другой жизни, когда можно будет снова зайти в кабинет библиофила без удушливого чувства стыда. А может, к тому времени ключ найдут и он будет валяться среди забытых вещей. Одно Марк знал точно: он никогда не сможет посмотреть в лицо бескрылой Психее.

Оставалось вызвать такси. Учитывая, что придется оплатить дорогу до дачи и обратно, удовольствие недешевое. Было бы логичнее и ближе доехать до городской квартиры, но вернуться к Нине Марк не мог. Не сейчас.

Неожиданно дверца со стороны пассажира приоткрылась и выглянула Муза.

– Чего стоим?

Марка словно ударили обухом по голове.

– Как? – только и сумел вымолвить он.

– Ты обронил ключ, а я его подняла.

Муза лгала неприкрыто и беззастенчиво. Марк видел ее насквозь. Мерзавка просто-напросто вытащила ключ у него из кармана. В ней собрались худшие качества: гнусная, вороватая, лживая, похотливая стерва.

Стоять на холоде и препираться было глупо. Марк залез на водительское сиденье. Его бесило присутствие Музы, ее наглая ложь и постылая физиономия.

– Спасибо за то, что помогла мне выбраться, – язвительно произнес он.

– Не злись. Я вернулась, но ты уже ушел. И вообще, стоит ли начинать? Все ведь обошлось.

– Обошлось?! Можно сказать и так. Если не считать того, что ты заставила меня наплевать на мораль и растоптать все, что мне дорого.

– Но ведь это останется в тайне. Признайся, ты рад, что о нашей шалости никто не узнает.

– Ты называешь это шалостью?

– Назови как хочешь. Главное, чтобы не было огласки, так ведь?

– И что в этом плохого? Есть вещи, о которых не кричат на каждом углу.

– Удобная позиция: твори что хочешь, лишь бы за кулисами. Тебе так важно мнение толпы, что ты ценишь его превыше собственной чистой совести? Ты готов на все, лишь бы твои грешки не просочились в желтую прессу? Тебе надо научиться жить внутренним «я», а не мнением других.

Марка душила ярость. Эта мразь спровоцировала его, заставила позабыть стыд и совесть, а теперь прикидывается невинной овечкой. Оказывается, это он во всем виноват: совратил целомудренное дитя, творит непотребства и пытается это скрыть. Руки чесались дать ей пощечину, но он сдержался. Перегнулся и стиснул ее запястья.

– Чего ты от меня хочешь, развратная тварь? Кто ты такая, чтобы меня судить?

Она рассмеялась ему в лицо:

– Как патетично! Хочешь сделать мне больно? Ты для этого жидковат. Ты даже ударить меня не можешь.

У Марка помутилось в голове. Цивилизованность слезла, как старая кожа, обнажив зияющую рану его униженного и пристыженного эго. Он хотел распять ее так же, как она распяла его, уничтожить, заставить корчиться в муках. Разум отключился. В приступе неистовства он рывком задрал ее юбку. Она сделала слабую попытку вырваться, но это лишь сильнее разожгло его злость.

Марк взял ее грубо и агрессивно, жестко вколачивая в нее свою боль и стыд. В этот момент в нем не осталось ничего от культурного человека. Он был казарменным скотом, цинично вбивающим свои проблемы и обиды в лежащую под ним женщину. Он, эстет, ценящий все красивое, грязно и вульгарно овладел Музой в промерзшей заснеженной машине в пустом переулке.

Когда кипящая в нем лава, выплеснулась наружу, он не испытал ожидаемого удовлетворения. Это был лишь физиологический спазм, но не акт любви. Он брезгливо отстранился, чувствуя гадливость от собственной слабости. Оттого, что не сдержался. Оттого, что чудовище в бабушкиной кофте заставило его нарушить границу, отделяющую порядочность от скотства, и обнаружить в себе очередной порок. Марк даже в страшном сне не предполагал, что может стать насильником.

Он вспомнил о Нине, и чудовищность происшедшего прошлась по нему катком. Если раньше его поступки имели хотя бы шаткое оправдание, так как инициатива прелюбодеяния исходила от Музы, то теперь жалкая соломинка, которая едва держала его на плаву, переломилась. Марк стремительно шел ко дну. На этот раз он сам взял эту шлюху, нахраписто и грубо. То, что между ними произошло, можно было назвать только одним словом – совокупление. Муза выпустила на свет самых скверных чудовищ, запертых в потемках его сознания.

Марк даже не подозревал, на какую низость способен. Он только что окончательно попрал все, что составляло его суть, чем он гордился и за что его ценила Нина: порядочность, надежность и честь. Ему хотелось остаться одному, как больному животному, которому нужно зализать раны.

Марк отвернулся и тихо, но твердо произнес:

– Уйди. Прошу тебя, уйди навсегда.

Внезапно он почувствовал на шее ее жаркое дыхание и услышал шепот:

– Все самое важное рождается на пике падения. Отдайся сладкой горечи движений, пройди сквозь жгучий лед, опали себе крылья, чтобы возродиться…

Он не успел глазом моргнуть, как она оказалась на нем. Он не ожидал подобного продолжения. Да она маньячка, сумасшедшая! Марк хотел отпихнуть ее, вырваться из удушливой свободы ее ласк, но мысли, пробираясь через чащобу оксюморонов[8], проворачивались медленно и тягуче. Это было похоже на бег сквозь патоку, утомительный и лишающий воли.

А целомудренно-развратные руки Музы уже проникли в гостеприимно-запретную зону. Марк, загипнотизированный разумным бредом оксюморонов, выпал из реальности и плыл по течению. Нашептывание оксюморонов словно парализовало его. Податливая твердь погрузилась в гостеприимную влажность, и гремящую тишину разорвал молчаливый вопль его бунтарского смирения. Нежный зверь сладострастия терзал его чресла, а он с экзальтированной меланхолией принимал ласки Музы.

Оксюмороны таранили хрупкую крепость разума, пока Марка не пронзила сладостная боль. Слова скомкались и стерлись, оставив после себя лишь странный отзвук. Фонтан наслаждения вознес его на вершину восторга и заставил позабыть обо всем.

Когда эйфория улеглась, Марка пронзила чудовищная мысль: что я делаю?! Неужели я не человек, а похотливый сатир, готовый продать свою душу ради блуда?

Между тем Муза, не дав ему передышки, вновь заставила его начать восхождение на дно пропасти. Под ее шепот он снова превращался в игрушку в ее сладострастных руках.

Нина! Нина! Марк отчаянно цеплялся за этот якорь, чтобы не унестись в открытое море хаоса, в который превратилась его жизнь, но здравые мысли смывало волной безумия. Любовь, верность – все полетело в тартарары. А главное, с кем? С девицей, которая была ему отвратительна. Во что теперь верить, если он не может доверять даже себе?!

У Марка не осталось ни сил, ни воли протестовать. Он балансировал на острие сумасшествия и непрерывного экстаза. В голове всплыл эксперимент над мышами, когда тем в мозг ввели электрод, включающий центр удовольствия. Надавив на педаль, мыши испытывали сексуальное удовлетворение. Они давили и давили на педаль, пока не падали замертво. У Марка было ощущение, что он тоже давит на проклятую педаль, только, в отличие от мышей, он давно хотел остановиться. Оргазм накатывал за оргазмом. Обессилевший, Марк молил о пощаде, но Муза, ненасытная в своей страсти, не могла утолить терзавшей ее жажды.

Марк не знал, сколько прошло времени, и давно потерял связь с реальностью. Его гордость покоилась придавленная могильной плитой, и ангелы разврата пели над ней «Аллилуйя».

Кажется, в перерывах между взрывами сладострастия он что-то писал, а может бредил или блуждал по запутанным лабиринтам транса. Восходя к блаженству, Марк все ниже погружался в пучину безысходности.

Стыд и страх давно рассыпались прахом. Остались лишь покорность и жесткий, хромающий пятистопный ямб пульсаций. Может, не ямб, а хорей. Так ли важен размер стиха без слов? А в такт его движениям в голове рефреном звучала державинская антитеза: «Я царь – я раб, я червь – я бог!»

В какой-то редкий момент передышки он сделал отчаянное усилие и завел машину. Она рванула с места. Нога вдавила педаль газа. Раздался звон стекла. Пронзительно взвыла сирена.

Марк потерял сознание.