По сравнению с другими читальными залами зальчик редких книг был небольшой: штук пятнадцать столов со старинными зелеными лампами, ботанический сад на подоконниках, театральные шторы в воланах. Компьютерный век был представлен четверкой мониторов, застенчиво теснившихся на последних столах, словно стыдившихся своей неуместности.

От нечего делать Марк присел за стол и достал блокнот. Воспоминания пробудили в нем вдохновение. Он стал наспех записывать приходившие в голову фразы, больше похожие на поток сознания, чем на завершенную мысль.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, он поднял глаза и увидел Музу. Она стояла и наблюдала за ним с таким невозмутимым спокойствием, словно у них была уйма времени.

– И давно ты тут стоишь? – спросил Марк.

– Не очень. Приятно смотреть, как ты работаешь. У тебя такое лицо…

Марк испытал легкую неловкость. Работа, как и любовь, была актом интимным, чужие этого видеть не должны.

– Пошли. Я покажу тебе Кабинет библиофила, – предложила Муза.

Миновав стеклянные витрины Музея редких книг, они вошли в двери в торце. Время словно остановилось, и в мозаику бурного двадцать первого столетия затесался чудом сохранившийся кусочек позапрошлого века. Массивный шкаф, где чинным строем стояли книги с тисненными золотом корешками. Бюро с медной чернильницей. На рукописной странице – пресс-папье, словно писавший только что ушел и скоро вернется. Возле бюро стул с мягкой обивкой.

– Должно быть, тут хорошо работалось, – заметил Марк.

– Попробуй.

– Это же музей.

– Ну и что? Ты один из тех, кто пишет историю. Кто тебе запретит? Иногда надо выходить за рамки, – подначила его Муза.

В чем-то она права. Может, когда-нибудь его мебель тоже растащат по музеям. Смерть – мастер гиперболы. Сколько гонимых, страдающих, непризнанных писателей она возвела в ранг гениев… Правда, бывало и иначе, когда обласканные славой и званиями авторы, перейдя в мир иной, уходили в безвестность. Марка Фортуна любила, и он надеялся, что его судьба сложится по иному сценарию. Ведь история знает немало примеров, когда писатели неплохо устраивались при жизни и после смерти остались классиками.

Марк несмело опустился на стул. Он чувствовал себя как школяр, который стащил классный журнал: и знает, что нельзя, но нет сил противиться искушению. Он прикрыл глаза, и на него накатило удивительное ощущение: рождается новый сюжет. Сколько раз он ловил этот миг прежде, но никогда не мог объяснить, как это происходит. В голове возникает даже не идея, а смутный призрак чего-то пока еще не высказанного. Зародыш будущего произведения был настолько крохотным, что не находилось слов облачить его в законченную мысль. В этот момент важно было поймать эфемерный замысел, разглядеть его, пусть неясно, словно через околоплодный пузырь, чтобы потом родился четкий сюжет.

Присутствие Музы отвлекало. Она поняла это без слов и тактично вышла. Марк снова достал блокнот. Буквы стекали с кончика шариковой ручки, складывались в слова, потом в предложения и застывали на странице аккуратными строчками. Как это с ним бывало и прежде, Марк выпал из времени. Когда он, как серфингист, ловил волну, волну вдохновения, то терял связь с действительностью и четвертое измерение просто переставало существовать. Первые наброски были еще сумбурными и рваными. Это были всего лишь кирпичики для будущего строительства.

Стр. 146

– Пора бы уже повзрослеть. Ты можешь жить нормально?

– Нет. Я не хочу нормально. Я хочу по-дурацки! Дико. Безумно. Резко. Но чтобы были все краски. Жить, потому что хочется. Не как должно, а как нравится.

В голове теснились мысли, а Муза уже вернулась. Она подхватила его под локоть и со словами: «Пойдем скорее!» – властно повлекла за собой.

Марк не задумывался о том, куда его тащит Муза и что происходит. Мозг был занят куда более важными вещами. Мысленно Марк еще находился в параллельном мире.

Муза втиснула его в узкое пространство за напольными часами и влезла следом.

– Какого черта? – опомнился он, но в это время открылась дверь, в комнату вошли и он услышал знакомый дребезжащий голос:

– Тут его тоже нет. Наверное, ушел.

– Что же вы так! Нужно было сразу проводить его ко мне, – недовольно ответило хорошо поставленное контральто.

Муза вжалась в Марка всем телом. Он почувствовал, как в нем не к месту и не ко времени поднимается желание. Испорченная девчонка буквально влипла в него, наглядно показывая, что она в курсе. Он бы многое отдал, чтобы не чувствовать легкого трения ее бедер, но был бессилен что-либо сделать. Не мог же он оттолкнуть ее и выйти из укрытия. Появление известного писателя из-за напольных часов в обществе сомнительной девицы выглядело бы не просто странно, а шокирующе. Оставалось замереть и молиться, чтобы их не заметили. Надежда на это была весьма призрачной. Стоило библиотекаршам войти, и сцена предстанет во всем великолепии. Часы были не настолько массивны, чтобы за ними могла спрятаться парочка.

Проклиная Музу и еще больше свою эрекцию, Марк в ужасе застыл, лихорадочно пытаясь придумать, как оправдаться, когда их обнаружат. Ситуация была настолько очевидной и настолько постыдной, что в объяснении не нуждалась.

Марк уже оплакивал погубленную репутацию, когда случилось чудо. Не обнаружив своего кумира, женщины посетовали и удалились. Голоса стихли. Современный классик с трудом верил в свое везение и не решался пошевелиться. Когда опасность окончательно миновала, он отлип от Музы и сердито прошептал:

– Какого черта?! Что ты творишь?!

– Я творю? Я просто спряталась. Тебе ведь не понравилось бы, если бы нас застали здесь вдвоем.

Она смотрела такими ясными и невинными глазами, что Станиславский расплакался бы от умиления, но Марка ее игра уже не убеждала. Больше всего его бесило, что вожделение так и не прошло. От любого прикосновения страсть готова была воспламениться. Прежде чем отсюда уйти, следовало успокоиться и привести тело и мысли в порядок. Он отвернулся от Музы и стал нарочито разглядывать небольшую беломраморную скульптуру. Чистая и непорочная в своей наготе девушка сидела на скале, из расщелины в которой росли цветы, и слегка поддерживала упавшее покрывало.

– Это Психея, – сказала Муза.

– Душа? – переспросил Марк, радуясь, что разговор переключился на другую тему. – Психея должна быть с крыльями.

– У нее были крылья, но они обломались и затерялись. Осталась только бабочка на плече.

Муза подошла сзади, и ее руки, точно крылья, накрыли то место, которое он пытался охладить.

– Оставь страх, стыд, сомнения, слухи, слезы, смех, сопротивление… – шептала она ему на ухо.

Аллитерации обволакивали его, завораживали, лишали воли. Марк тонул в созвучиях, не в силах вынырнуть из сладкой неги, не в силах сопротивляться.

«Что я делаю? Это безумие?» – пронеслось в голове, когда Муза опустилась перед ним на колени и ее жадные губы обхватили его разгоряченную плоть.

Желание было настолько пронзительным, что тело вышло из-под власти разума и вопреки воле начало двигаться в яростном ритме вакхического танца. Где-то в глубине сознания пульсировало: «БеСкрылая ПСихея беССтрастно Смотрит на пляСку СтраСти… С-с-с-с…»

Марк искал выход из лабиринта аллитерации. Впав в исступление, он пытался поймать слово… ССтремительно уССкользающее ССпасительное ССлово… но гармония звуков околдовывала и не давала шанса ССхватить ССпасительную ССоломинку.

Марк горел на костре своего сумасшествия, пока не взорвался неистовым всплеском наслаждения и душа его с измазанными, черными от гари и копоти крыльями не устремилась в Аид.

В этот момент раздался звон. И тогда всплыло слово «НИНА», вырвав его из небытия.

– Что это? – встревоженно спросил Марк.

– Сигнал, что библиотека через несколько минут закроется.

Остатки здравого смысла диктовали, что надо поторопиться. Марк дрожащими руками застегнул брюки и сделал шаг к двери.

– Куда? Ты ведь не хочешь, чтобы нас запечатлели камеры?

– Что же делать? – растерялся он.

– Жди здесь. Я пойду разведаю обстановку, чтобы нам проскользнуть незаметно.

– Почему нельзя просто уйти? – спросил Марк шепотом.

– Хочешь объясняться, почему мы вдвоем оказались здесь после закрытия? Уверена, желтая пресса с радостью подхватит эту новость.

Возразить было нечего. Угрызения совести отступили перед конкретной проблемой: как выпутаться из щекотливой ситуации, не подмочив репутации. Приходилось уповать на то, что Муза найдет решение. Все-таки она здесь работала и лучше знает входы-выходы.

Оставшись один, Марк сел на стул библиофила и спрятал лицо в ладонях. Его давила чудовищность содеянного. Как он мог попрать все нормы морали и осквернить место, которое считал своей Меккой? Когда-то он приходил сюда с трепетом, библиотека была его святыней. Чем он думал, когда пустился во все тяжкие? Как Музе удалось парализовать его волю? Что в ней такого? Почему она действует на него как удав на кролика? Он опять пошел на поводу у этой развратной девки. На душе было гадко, гораздо хуже, чем после стройки. Тогда его ступор объяснялся боязнью высоты. А теперь ему не было оправдания.

Марк вдруг почувствовал, что ему нужно выплеснуть теснившуюся в груди боль. Он достал блокнот и начал размашисто набрасывать фразы. Рука дрожала. Буквы выходили корявыми. Строчки плясали, но это было не важно. Он писал, не замечая, что Муза задерживается и что верхнее освещение погасло. Он сидел в пятне света лампы под зеленым абажуром и как одержимый истекал на страницу кровью слов.

Его отрезвил неясный звук. Он прислушался. Что это? Муза? Нет, тишина. Почудилось. Марк бросил взгляд на часы и ужаснулся. Ждать дальше было бесполезно. Эта дрянь его бросила. Хотя, по здравому размышлению, какой ей от этого прок? Скорее всего, она попалась на глаза охранникам и ее выставили. Марк похолодел. Ситуация вырисовывалась не из приятных. Нужно было выбираться самому.

Погруженная в сумрак, библиотека выглядела непривычно. Каждый шорох обретал особое значение. Казалось, просыпаются души книг, и запах старых страниц ощущался острее. А может быть, в таинственной темноте разыгралось воображение. Было легко представить, как по книгохранилищу бродит призрак Николая Рубакина, основателя библиопсихологии, всю жизнь посвятившего изучению чтения и подарившего библиотеке семьдесят пять тысяч книг.

Пока Марк писал, он временно выпал из реальности, но сейчас наркоз под названием «творчество» не действовал. Марка душили страх и стыд. То, что случилось в зале редких книг, выглядело как абсолютный нонсенс: предаваться разврату в публичном месте, с женщиной, которая не вызывала даже просто симпатии… А если бы их застали в самом неприглядном виде? Неужели все это происходит с ним?

Он балансировал на грани помешательства. В голове не укладывалось, как вменяемый и благоразумный человек мог такое вытворять. Почему он ее не оттолкнул? На сей раз ей не грозило рухнуть с высоты, а ему – предстать перед судом в качестве убийцы. Что заставило его принимать ее похотливые ласки? Может, она ему что-то подмешала? Они пили кофе как раз перед тем, как поехать в библиотеку. Точнее, он пил. Себе она кофе не налила.

Но почему действие яда не проявилось сразу? Марк отчетливо помнил все, что с ним происходило до и после. Он вел себя вполне адекватно и отвечал за свои поступки. Затмение накрыло его всего на несколько минут.

Как там Муза говорила: он должен «выйти за рамки»? Что ж, ей удалось вытолкнуть его за красные флажки, но от такой свободы мутило.

Подсвечивая дорогу фонариком айфона, Марк продвигался темными коридорами, не слишком понимая, где находится и куда идет. Он заплутал, причем не только в лабиринте библиотеки. Он потерялся в самом себе и тщетно пытался разобраться в том, кто же такой Марк Волох. Отчего он делается послушным и безвольным в руках Музы? Свет с улицы широкой полосой ложился на пол, словно подчеркивая тьму, царящую за ящиками картотеки. Все было ирреальным. Казалось, вот-вот из щелей полезут демоны. Впрочем, демоны и так уже лезли изо всех дыр изрешеченного самолюбия господина Непорочность, современного классика.

Войдя в просторный зал, Марк выключил фонарик. Здесь он был ни к чему. Просеиваясь сквозь французские шторы, в большие окна лился свет уличных фонарей. Он не разгонял флера чертовщинки и лишь усиливал таинственность. Вдруг темноту прорезал яркий луч.