Я не просто всю жизнь удовлетворяю свою детскую мечту о путешествиях.

Я получил бесценный медицинский опыт, работая в странах Африки, во Франции, в Америке.

В Мозамбик я попал врачом группы советских геологов и, по идее, в местном госпитале работать был не должен. Но обстоятельства сложились так, что через несколько месяцев по прибытии наша группа была почти целиком захвалена бандитами – так мы называли бойцов РЕНАМО, проюаровских повстанцев. Двое наших геологов были убиты на месте, остальных увели в плен, в котором впоследствии умерли еще двое.

Уцелели только я и мой друг переводчик – случайно отлучились из лагеря.

158 дней в плену в нечеловеческих условиях. Когда ребят освободили, они весили по 40 кг, мало кого узнавали. Рассказали, как погиб мой друг Георгий, жизнерадостный грузин, который постоянно варил нам хаш. Его накануне сильно покусали осы, он буквально превратился в шар, глаза закрылись опухолью, и я просто не знал, что с ним еще делать: лекарства не помогали. И вот такого его увели в плен, и вдруг у него открылось сильнейшее ректальное кровотечение. Ребята несли его на руках, но через двое суток он умер. Его тело продолжали нести на руках, но охранники, угрожая расстрелом, приказали его бросить. Похоронить не дали.

Впоследствии несколько наших ребят сбежали, воспользовавшись суматохой во время боя, когда боевики столкнулись с группой правительственных солдат. Один из них, Толик Богданов, даже умудрился прихватить из костра бандитов курицу и переносной «Панасоник». Так с ним и вышел к своим, не бросил трофеи.

Мне сказали: «Саша, попадешь в ситуацию, где грозит плен, сразу стреляйся». Я до конца командировки ходил с пистолетом.

Два наших товарища из плена так и не вернулись – Юрий Гаврилов и Виктор Истомин. Перед обменом их увели. Зашли охранники в барак и ткнули пальцем: «Tu» («Ты»), – потом обвели группу взглядом и опять ткнули: «Tu, vamos!» («Пошли») И увели, судьба их неизвестна. Уже в наше время их официально признали умершими.

В принципе, ситуация была ожидаемая. Шла жестокая гражданская война. По прилете в столицу Мозамбика Мапуту я узнал, что нас планируют забросить в маленький городок Альто-Молокве, как раз недалеко от того родника Морруа, где произошла потом это трагедия. Там геологи планировали новую точку, хотели поселить там сначала нескольких геологов и врача, так как в Нампуле, где до сих пор располагалась группа, в принципе был госпиталь, а Альто-Молокве – просто деревушка.

Из европейцев там работали только пятеро болгар-дорожников.

Пока я готовился, получал медикаменты и прочее, прошел месяц. И вот вылет, мы приземляемся в Нампуле, откуда должны были выезжать дальше. Встречающий нас переводчик Слава Гречнев (мы дружили с ним потом всю жизнь, пока его не убили в 90-е) вдруг объявляет: никуда вы дальше не едете, Альто-Молокве сегодня ночью захватили, болгар увели в плен. Как я благодарил судьбу, что задержала меня в Мапуту!

Местное правительство отнеслось к захвату довольно прохладно. Самора Машел сказал только: «При исполнении интернационального долга могут быть и жертвы».

Так я остался в Нампуле, откуда мы на 25 дней в месяц выезжали «в поля».

Одно время мы работали на «теле» изумрудного рудника. До нас там работали немцы. Но когда местные бандиты, – или повстанцы, называйте как хотите, – пообещали им отрезать все, что возможно (подбросили листовки на немецком), они дисциплинированно собрались и отбыли, оголив рудник. Но мы же советские люди, нам партия приказала разведать по просьбе наших мозамбикских друзей места на руднике, где можно поставить фабрики! А кроме того, здесь же нашли еще редкоземельное ископаемое танталит, и в приватной беседе нам сказали, что если мы наберем таких минералов мешков шесть, то долг Мозамбика перед СССР будет полностью погашен. И вот прибыли. Первое, что вижу, – в поле, в высоченной траве, часовенка из бетонных плит с вкраплениями драгоценных камней, внутри – бетонный стол, а на столешнице изумрудами выложен огромный крест. Картина впечатляющая! Миссионер-португалец в свое время видимо постарался, потом с белыми ушло и христианство (во всяком случае из тех мест), ну, а камни там были не ценность, это не соль! Уже потом в отвалах я намыл немало изумрудов. Ювелир в Москве их огранил, получилась небольшая баночка. Но с переездами она где-то затерялась. На память сохранился только кварц с изумрудными друзами, но большой ценности, к сожалению, он не имеет. Еще как-то нашел золотой самородок, выдернул травинку – блестит между корешков. Но моему приятелю повезло куда больше. На охоте он случайно перевернул ногой с виду булыжник, оказалось, аметист или что-то наподобие. Под впечатлением от такой находки я потом тоже немало камней попереворачивал, но без толку.

* * *

Быт тяжелый, палатки, отхожее место… нет, описывать не буду, это не для слабых нервов. Я и там умудрялся заниматься гимнастикой. В качестве спортивного снаряда присмотрел небольшой валун из тех, что во множестве были разбросаны на берегу речки внизу. Жара, я попросил кого-то из местных принести ко мне наверх к палатке этот камень и сам пошел под тент в тень. Через какое-то время подходит геолог и говорит:

– Ты чего тут рабский труд развел?

– В смысле? – не понял я.

– Пойди посмотри.

Я пошел и вижу: о боже, ну, что за идиоты! Эти два аборигена – а то племя мелкое, от постоянного недоедания все тощие, – видимо, решили, что белому доктору нужен для чего-то большой камень, ну, и решили сделать приятное. Вместо того камня, что я им указал, выбрали огромный валун и потащили наверх. Они его катят, валун выскальзывает и катится вниз, те хватают и тащат опять. И грех и смех!

Питание скудное, из запасов только макароны и рыбные консервы, кормились в основном охотой. (Тогда и произошел случай с леопардом.)

В городе выручал местный рынок.

Воистину, кто видел, тот не забудет! На пустыре на земле разложены кучки местных овощей и фруктов, куски облепленного мухами мяса, консервы, какие-то тряпки, батарейки, мешки с древесным углем, хворост, связанные за лапы исхудавшие кудахчущие куры… Толпы народу, истоптанная босыми пятками земля, гомон, духота, миазмы… Деньги ничего не стоят, их передают друг другу пачками, завернутые в обрывки газеты, в основном процветает натуральный обмен. В один из дней я отправился на рынок с несколькими женщинами, женами наших геологов, врачом группы которых я и был. Одна из них была с повышенным уровнем тревожной готовности, особа нервная, почти ежедневно посещавшая медпункт с симптомами панических атак. Получилось так, что я остался с ней, ожидая, когда она закончит торговаться за тощую курицу и горсть картофеля, остальные уже ушли в машину. (Апельсины и ананасы продавались мешками, а вот картофель – экзотика, поэтому только горстями и поштучно.) Моя спутница наконец сторговалась и уже протянула в уплату за продукты пачку сигарет и две пачки лаврового листа – страшный дефицит (мы чемоданами его везли из Союза). И в это время прямо около нас возникла нешуточная ссора. Крики, толчки и, наконец, выстрел! Толпа ахнула и бросилась врассыпную, тут же захлопали выстрелы по всему рынку. Неудивительно – гражданская война, оружие есть у многих, рынок, как и везде, – сосредоточение темных элементов. Я пригибаюсь и кричу спутнице:

– Уходим, быстро!

– Ну нет, эта мымра уже мой лавровый лист забрала, где мои продукты!

– Какие продукты, – кричу, – сейчас нас сметут, и торговка твоя давно уползла!

Та и правда проскользнула между ящиков, из которых были сколочены импровизированные прилавки, и след ее простыл! И вот моя спутница, которая почти ежедневно требовала от меня лечения по поводу тревожных состояний, приступов страха, сердцебиения и нехватки воздуха, единственная из визжащей толпы в полный рост зашла за прилавок, отсчитала себе положенное количество картофелин, отвязала от кудахчущей кучи курицу и только после этого позволила себя увести.

Женщины, насколько же вы непостижимы! Никогда больше я не давал ей никаких лекарств, вспоминая, как она спокойно стояла под выстрелами в полный рост в то время, когда у меня пересохло во рту и вспотели ладони.

В другой раз я так же повел женщин на рынок (одни они не ходили по понятной причине). Только мы стали ходить и прицениваться, раздался взрыв гранаты, и следом – беспорядочная стрельба. Поднялась паника, люди побежали, началась давка. Хорошо, мы были недалеко от глубокого оврага, отделяющего этот стихийный рынок от пустыря. Через него был переброшен мостик. То есть это когда-то было мостиком, теперь же от него остался просто ржавый металлический остов без настила – только редкие проржавевшие перекладины. Но если осторожно, то пройти можно.

Я пропустил жену и остальных женщин вперед, а сам остался защищать мост! Он узенький – на одного человека. Остальная толпа также ринулась на это мостик, но я уперся, как Леонид при Фермопилах, и сдерживал натиск, пока мои женщины не оказались на той стороне и не побежали. Кстати, сегодня Фермопилы – просто небольшой поселок вдоль дороги в Греции: землетрясения и море сделали свое дело. Сегодня и представить невозможно, что когда-то тут было узкое ущелье, которое так доблестно защищали 300 спартанцев.

Военным семьи привозить, как правило, не разрешали.

В нашем поселке – группа советских военных советников, с ними переводчики. Один из них – студент института военных переводчиков на годичной практике. Разрешили ему в виде исключения вызвать в отпуск молодую жену, москвичку, потом оказалось, что мы жили в соседних домах на Преображенке. Приехала она и что-то стала кашлять. Ей сделали рентген. А у военных был свой врач-болгарин. Пулю вынуть или ногу ампутировать он был мастер, но вот с терапией было не очень. Посмотрел доктор и говорит: «Да тут рак легкого!» В тот же вечер мальчишка-переводчик тяжело напился, взял автомат и пошел по поселку, угрожая перестрелять всех, а потом и себя, протестуя против несправедливого устройства мира.

Всем повезло, что на шум вышел командир, здоровенный десантник, повидавший всякое, подошел к невменяемому парню, одной рукой взялся за автомат, а другой врезал ему оплеуху! Потом взял под мышку и отнес отсыпаться. Рапорт не писал и всем велел молчать. А рентген принес посмотреть мне. Рентген как рентген, никаких отклонений, все в норме.

С алкоголем было совсем трудно. В городе – куда ни шло. Раз в полгода присылали и водку, мы ее распределяли строго поровну. Брали и те, кто и не пил вовсе, это было самая твердая валюта. Мы занимали водку друг у друга, но всегда отдавали, это было святое! Как-то мы с другом заняли у одного из геологов бутылку и выпили, конечно! А он скоропостижно умер от малярии. Когда пришла очередная поставка, мы одну бутылку из своей доли раскупорили и вылили в раковину как символ того, что долг вернули…

Конечно, варили самогон. Лучше всех его делал тот самый непьющий геолог с несчастливой судьбой, у которого мы тогда занимали бутылку.

Самогонный аппарат из скороварки и самодельного змеевика ходил по рукам, часто был занят, и мы приспособились при нужде варить самогон «на конус». Брали большую кастрюлю или ведро. На дно ставили половинку кирпича и на нее – миску. Крышку кастрюли (ведра) приминали, чтобы она имела отчетливо «выпукло-впуклую» форму. Заливали в кастрюлю брагу, закрывали крышкой выпуклостью вниз и ставили на огонь. Испарения концентрировались на крышке и по конусу стекали в ту самую миску. Ну а закуска росла на деревьях. У друга-переводчика во дворе росло лимонное дерево. Вставать и рвать лимоны было лень, мы просто подбрасывали камень вверх, и с кроны сыпались плоды.

Но это на базе, а что делать на выездах, в поле? Там некогда ставить брагу и ждать неделю.

Но мы же русские люди (хоть и состояли и из украинцев, и грузин, и татар). Однажды мы нашли самогон даже там, где, возможно, никогда не ступала нога белого человека. В общем, желтая жаркая Африка, цивилизации никакой, однако геологи решили и здесь раздобыть выпивку. Отловили аборигена, расспросили (жестами – там вообще другое наречие, но щелчок по горлу оказался вполне интернационален). Он покивал, мы посадили его в уазик и поехали. Я за рулем, трава два метра высотой, ничего не видно, только бампером наугад раздвигаешь заросли. Так и ждешь, что налетишь на валун, но абориген показывает – вперед. Наконец выезжаем на поляну и буквально натыкаемся на убитых; присмотрелся – нет, мертвецки пьяные! Заходим внутрь ограды и видим первобытный самогонный аппарат в натуральную величину. На углях стоит глиняный чан литров на двести, из него выходит бамбуковая трубка, плотно закрыт глиняной же тарелкой, щели замазаны. Бамбуковый ствол пропущен через корытце из коры, наполненное водой, – это аппарат охлаждения и конденсации! На конце – соломинка, по которой в тыкву, напоминающую сосуд (называется «калибахская тыква», во многих африканских племенах заменяет флягу), сливался заветный продукт. Поинтересовался, из чего гонят. Оказалось, материал для браги – цветки ореха кешью, запах и вкус закваски отвратительные, крепость готового продукта – градусов двадцать пять. Я употребить этот напиток не отважился.

* * *

В Африке я столкнулся с волшебным действием лекарств на местное чернокожее население. До меня они никаких лекарств не видели.

Один раз нам в палатке всю ночь не давал уснуть непрерывный плач ребенка из хижины недалеко от лагеря. Все ворочались, и вот наш грузин Георгий (тот самый) не выдержал: встал и вышел. Через какое-то время плач прекратился. Утром я его спросил:

– Ты куда ночью ходил?

– Я пошел и таблетку ему дал.

– Какую таблетку, где взял?

– А я знаю какую, у тебя в сумке взял.

Я побежал смотреть, что с ребенком. Ничего, живой, глазки свои черненькие на меня лупит.

А однажды принесли местного охотника с развороченным кабаном бедром. Рана жуткая, гноится, куски омертвевших тканей…

По уму надо было ногу ампутировать, но в тех условиях это 100 % смерть. Я почистил ему рану как мог, удалил некротизированные ткани, вкатил лошадиную дозу пенициллина, саму рану тоже густо засыпал порошком пенициллина прямо из флакона, забинтовал, и его унесли. Честно говоря, я был уверен, что он в ближайшие дни умер. Но в день отъезда, когда мы снимались с лагеря, ко мне подошел этот самый охотник (на своих ногах) и протянул какую-то добытую птицу.

Годы спустя, уже в Анголе, я видел, как удивляются наши врачи, сталкиваясь с подобными случаями. Тогда я уже был старшим группы советских врачей и работал в правительственном госпитале «Пренда». Наш хирург делал серьезные операции и все время удивлялся живучести местных.

Один раз он выходит из операционной, стаскивает с потного лица маску и говорит: «Ну, если и этот выживет, то я уже и не знаю»!

После захвата группы я остался работать в госпитале в Нампуле: врачи там просто отсутствовали и было не до формальностей. Чего только я там ни видел, чего только ни делал. Штыковые ранения, оторванные минами ноги, укусы змей, крокодилов, поражение молнией, диковинные инфекции, разрубленные мачете промежности женщин, раздробленные камнями черепа мужчин, отрезанные головы (в том числе и белых – так убили ночью шестерых шведов в соседнем со мной доме), малярийные комы, лепру, столбняк, холеру. И даже сталкивался с лихорадкой Эбола.

Я на всю жизнь запомнил моего первого пациента там. На носилках принесли человека с оторванными ногами и поставили передо мной. Я растерялся и, чтобы выиграть мгновения под взглядами фельдшеров, приложил стетоскоп к груди человека и стал слушать сердцебиение. Но в ушах бился только мой собственный бешеный пульс! Только через мгновение я ощутил, что тело под рукой холодное, что передо мной труп! И я даже испытал некоторое облегчение. Потом эти ситуации повторялись ежедневно, и все происходило на автоматизме.

Однажды был шокирован тем, что у достаточно стабильного больного в палате вдруг отвалился палец. Тогда я так и не нашел этому объяснения. И только сегодня, листая научные журналы, увидел: айньюм – редкое и малоизученное заболевание, встречающееся у африканцев. Оно проявляется болезненным перетягиванием основания мизинца ноги, после чего происходит своего рода самоампутация: мизинец со временем отпадает самостоятельно. Часто это наблюдается сразу на обеих ногах.

Работа осложнялась тем, что местное население в Нампуле практически не говорило на португальском. Общались через фельдшера, который португальский хоть как-то знал.

При этом они тогда не знали и летоисчисления. На вопрос, сколько ребенку лет, стандартный ответ: «Не знаю». Настаиваешь и слышишь: «Он родился в год большой воды», – или: «Когда носороги вытоптали наше поле». А сколько лжебеременностей! Там свирепствовала малярия, плазмодий которой поражает печень, делая ее каменной. И вот в животе начинает накапливаться жидкость (асцит). Живот постепенно растет, женщина уверена, что беременна. Но вот уже дожди пошли, а ребенка все нет! Приходит в госпиталь: «Что со мной не так?» Усаживаешь ее, берешь ведро, толстую иголку, протыкаешь переднюю брюшную стенку и сливаешь ведро асцитическую жидкость, хоть положено делать все не так быстро, но условия-то полевые; живот опадает, женщина смотрит на тебя, как на колдуна, и благодарит: «Вот спасибо, у меня их и так много, уже в хижине не помещаются».

Узнать вес ребенка (лекарство вводят из расчета на килограмм веса) – квест еще тот. На всю больницу – одни старинные весы для взрослых. Учу фельдшера:

– Взвесь маму с ребенком на руках, потом забери ребенка и взвесь ее одну. Понял?

– Понял.

– С ребенком вес 72 килограмма, без – 67. Сколько весит ребенок?»

– Десять килограммов.

– Почему 10?

– Тогда три!

Но в итоге опыт я получил бесценный. Хотя и болезненный.

И я никогда не забуду, как выглядят и умирают дети, не получающие достаточно белков с пищей. В медицине это называется квашиоркор – слово из языка коренного народа Ганы, где белый миссионер-врач впервые таких детей увидел. Так они эту страшную болезнь называли. Ребенка отнимали от груди (материнское молоко – источник белков и витаминов), а вот дальше ешь маниоку (такие корнеплоды, по вкусу – среднее между картофелем и редиской). В этой маниоке (как и в других корешках, которые может добыть беднейшее население) белков почти нет, вот и начинается необратимый процесс распада. Мне этого не забыть никогда. Ребра, обтянутые кожей, раздутые, как барабан, животы, отечные, потрескавшиеся ноги, черная кожа вся в белых и красных пятнах и разводах, выпирающие суставы и запавшие взрослые глаза, говорящие: «Да, мы знаем, что скоро умрем, но это ничего, нам уже не больно…» Кстати, за один сегодняшний день от голодания там умерло 12 400 детей – и так постоянно, изо дня в день. Где-то фермеры молоко выливают, чтобы удержать цены, где-то новую ракетную установку разрабатывают, тратя на нее больше, чем если бы она была из чистого золота, а где-то ежедневно от голода мучительно умирают дети! Я до приезда в Африку думал, что там много дичи, все туземцы живут охотой, не отдавал себе отчета в масштабах голода! Какая охота, он там своим копьем хорошо, если лягушку наколет! Огнестрельного оружия нет, оно и стоит для них, как для нас самолет! А если найдешь, тебя же и застрелят сразу же, не разбираясь, многочисленные банды, борющиеся друг с другом под разными красивыми политическими лозунгами за власть… А так посадят что-то – вот и еда. Ну, а что там растет хорошо, так вот эта маниока. Для риса обилие воды нужно, для злаковых – жарко, бобовые на этой красной земле не приживаются. Так что землеройка какая-нибудь или змея – за праздник! Но детей ими не прокормишь.

Однажды я шел по саванне в сопровождении проводника и носильщика. На тропу выползла змея и застыла. А уж я-то как застыл, глядя на ее узкую морду и мелькающее жало (знаю я, что это язык, но выглядит, как жало) и думая, почему у меня в руке нет палки и что нож мне не поможет: змея по-любому быстрее! Но это длилось не более секунды, на бедную змею бросились мои туземцы и длинными мачете изрубили ее в куски. Думаете, какие они смелые и меня спасали? Ага, как же! Опознали в ней безвредного полоза, убили, тут же на тропе развели костерок и полусырую съели всю вместе с кожей.

Про «спасли». В тот же выход в поле я как-то проснулся в палатке и увидел над собой какое-то мохнатое чудовище. Слабым голосом позвал проводника – очень я «страхолюдных» насекомых боюсь! Он голову просунул, посмотрел и с воплем из палатки рванул! «Уходи оттуда», – кричит. А как я уйду, я и сесть не могу – «оно» прямо передо мной! Скатился я вбок, разрезал стенку палатки и выполз наружу. Потом мне объяснили, что это какое-то их местное чудище, от укуса которого погибают в секунду в страшных судорогах.

Квашиоркор в Гане на туземном наречии обозначает «отверженный» – так написано в Википедии. Мол, отнимают от груди (отвергают) ребенка, как правило, в связи с рождением второго. Вот он через короткое время и начинает страдать. Хотя во время повторной беременности молоко и так пропадает, не так ли? Другой медицинский сайт предлагает перевод «золотой мальчик». Тоже очень сомнительно – нет в местных примитивных языках таких прилагательных! У моих туземцев эта болезнь называлось «опураре», перевода я так и не добился, но смысл такой, что «все, уже не оправится».

А бери-бери? Недостаток витамина В₁, содержащегося в основном в оболочке цельных зерен, которые обычно промышленно отшелушивают. При его недостатке развиваются онемение рук и ног, паралич, острые психозы. Ко всему этому добавляется тяжелая сердечная недостаточность. В Азии и Африке огромное число населения существует на голом рисе, в основном из гуманитарной помощи (в Африке так точно, сами они рис не выращивают). Рис белый, отшелушенный, без витаминов, клетчатки – живот таким набьешь, но если есть только его, то болезни не миновать. Кстати, чтобы встретить бери-бери, не обязательно ехать так далеко. В 2010 году в Израиле столкнулись со случаями выраженной недостаточности витамина В₁ у грудничков. Оказалось, всех вскармливали искусственно одним и тем же продуктом – специальной смесью на основе сои. И в этой смеси полностью отсутствовали пищевые волокна и витамины. Смесь отозвали с рынка, детей вылечили, но факт: XXI век, высокоразвитая, экономически благополучная страна, и на тебе – бери-бери беднейших африканских районов!

И это не единственный пример.

Скандал с фальсифицированным молоком в Китае в 2008 году затронул около 300 000 детей, вызвав образование почечных камней и смерть шести младенцев. Меламин, добавленный в молоко для искусственного увеличения показателей содержания белка, спровоцировал волну судебных процессов, привел к смертным приговорам для некоторых виновных и вызвал массовый спрос на импортные молочные смеси.

И еще там страшный дефицит поваренной соли. Часто вместо нее золу используют. Нам, иностранным специалистам, – геологам и их врачу – соль выдавали по особым талонам, причем не ту, привычную всем, а каменную – слипшиеся намертво огромные кристаллы величиной с голову ребенка! Ее надо было растворять в большом количестве воды и потом часами выпаривать на медленном огне. На выходе – белоснежная мелкая соль! Это к тому же была и своеобразная валюта! Когда я отколол от своего куска изрядную порцию и отдал водителю буровой установки (ее мы пускали по дорогам саванны всегда вперед, оправданно опасаясь мин, ведь кто-то должен ехать первым. Тут машина тяжелая, не чета нашим уазикам), он был несказанно рад. «Теперь, – говорит, – всех своих жен навещу!» Я еще переспросил: «А что, так не пустят?» «Нет, – отвечает, – у нас женщина – хозяйка, хранительница очага, мужчина может приходить только с добычей. Поэтому, если жен несколько, это может быть проблемой. Но с солью я везде король!» (Везде одно и то же: соль, Луи Виттон, бриллианты…)

* * *

Пару лет назад я решил вернуться в Мозамбик, в тот самый городок Нампулу, где я пережил несколько драматических лет своей молодости.

Сейчас сюда появились рейсы из Найроби, так почему бы и нет?

Испытал очень странные и смешанные чувства. Мозамбик и сегодня – одна из беднейших стран Африки. А Нампула – один из беднейших ее городов.

На самом деле сегодня стало еще хуже, чем было. Неимоверная грязь, дикие уличные рынки и разгул преступности. Раньше, когда многие из нас ходили с оружием, а кругом были советские и кубинские патрули, днем было относительно спокойно. Да, по ночам стреляли, вырезали белых специалистов по квартирам, но днем было относительно безопасно, к белым приставать остерегались.

Мне было странно видеть те же причудливые горы вокруг, эти сухие грозы, зарницы, которые освещают небо при отсутствии грома, – все эти места, где я столько пережил. Я посетил госпиталь, посмотрел на палаты, на приемный покой, на пандус, куда когда-то грузовик привозил тела, сбрасывая их прямо на пол, и я потом бродил среди них, определяя, кто из них уже умер, а кого еще можно спасти. Что-то я не узнавал, например, не сразу нашел офис нашей геологической группы, а также рынок, куда так любил ходить рассматривать изделия из черного дерева. Я пытался найти домик, где мы с нашим переводчиком Славой Гречневым варили тот самый самогон «на конус» и закусывали лимонами прямо с дерева. До него я так и не дошел. На улочках возле госпиталя расположился целый стихийный рынок, переполненный людьми. Чувство опасности, которое обычно меня там всегда сопровождало, тут подвело. На меня налетели какие-то черные люди, стали кричать и толкать. Я не понял, чего они хотели, и нескольких оттолкнул. Они упали, громко кричали, а я в суматохе даже порвал свою рубашку. А вот когда я подошел к тому домику и захотел его сфотографировать, сунул руку в карман, оказалось, мобильного телефона-то и нет. Только тут я догадался, что вся эта сцена с толкучкой на рынке была только для того, чтобы отвлечь мое внимание и вытащить у меня мой iPhone. Я вернулся на то место, там сидели какие-то чернокожие пацаны хулиганского вида. Я к ним подошел и сказал: «Ребята, я даю вам 100 долларов прямо сейчас, верните iPhone». Они о чем-то поговорили и потом сказали: «Нет, не видели, ничего не знаем».

Потом я посетил дом, в котором я жил. Прошел во двор. Ничто там не напоминало о прошлом.

Но, оказывается, за нами наблюдали. Ко мне подошел человек, представился офицером безопасности и спросил, что мне надо. Очень вежливо я ему сказал, что когда-то тут жил, он кивнул и отошел.

В этом доме жил не только я, это был дом наших геологов.

На первом этаже была моя квартира и медпункт на то время, когда мы квартировали в городе, а не в поле. Стоит грязный, весь закопченный, я помню его совсем другим.

Вот на втором этаже жил Георгий, грузин, который каждое воскресенье с утра всех звал к себе в квартиру и угощал хашем, который готовил всю ночь. И наливал рано утром нам немного самогона: «Если водку не пил, значит, хаш не ел», – говорил он. Вместе с ним на квартире жил татарин-бульдозерист Миша. Как-то он прибежал ко мне в медпункт с разбитым лбом. Это был результат его борьбы с кокосовым орехом. Пытаясь его расколоть, он сильно бросил его об пол. Орех отскочил и попал ему прямо в лоб.

«Орех об пол хлоп, лоб попал, я жопа сел!» – так не очень хорошо разговаривающий по-русски татарин описал ситуацию.

Оба они погибли: один – при захвате группы, другой – через несколько дней плена. Светлая память…

Что-то я узнавал сразу, например, эту улицу. В первый же день приезда я вел Славу Гречнева с разбитой головой в госпиталь зашивать лоб. Вечером по прилету мы выпили индийского виски за знакомство и затеяли мериться силой. Слава был признанный мастер карате: когда работал на Кубе, учился там у известного тренера. Ну, а я был неплохим борцом. В итоге я сразу прошел Славе в ноги и кинул его так, что он головой вошел в пол! Мы шли ночью по Нампуле, с нами Толик Богданов, тот самый, который потом сбежал из плена с «Панасоником» на руках. Он сам неплохой боксер, шел и вспоминал, как буквально на днях это же дорогой Слава вел его, когда в этих домашних «поединках» пострадал он. Слава так и остался моим лучшим другом до его гибели в Москве в девяностых. А Толика Богданова я по возвращении домой потерял, надеюсь, он живой и здоровый.

Помните я говорил, что никогда не надо возвращаться в места, знаковые в твоей прошлой жизни? Лишний раз в этом убедился.