Еще у человека есть замечательное свойство – мечтать! Вот мощный стимул движения вперед!

Я уже говорил, что по сути я всю жизнь пытаюсь – и довольно успешно – воплотить свои детские мечты о полетах, путешествиях, знаниях, чуть не написал – об успехах. К успеху я никогда не стремился. И к богатству тоже. Не потому, что не хотел, а как-то даже и не думал.

Когда в детстве я мечтал о волшебной палочке, я думал, что загадал бы три желания. Какие? Они разнились: быть самым сильным, уметь летать, иметь машину и прочее. Но одно желание советский ребенок оставлял неизменным: миру – мир! Я своим детским умом понимал: при общей беде все мои желания ничего не стóят. Да и войну в те годы еще помнили все.

Конечно, детские мечты наивны, но часто и причудливы.

Вот пример. Я познакомился с моей женой в ранней молодости, и она мне всегда рассказывала, что с рождения называла себя Луизой (хотя для всех была Наташей). Она все детство грезила, что вот идет гулять, спускается во дворе в люк и оказывается в Средневековой Франции. И там, в той реальности, она королева Луиза (подчеркивала: бездетная. Шестилетний ребенок же тогда была, а надо же, какие подробности додумывала!), в белом платье, живет в замке! Потом поднимается из люка наверх, в обычный сочинский двор, а тут прошел всего час, и бабушка ее отсутствия даже и не заметила! Все в семье хорошо знали эту историю, Наташе она грезилась до самого совершеннолетия. Я еще подшучивал, как знаток Франции по книгам Дюма: «А почему в белом-то, в то время во Франции белое носили только в знак траура и никогда больше!» – «В белом!» – упрямо повторяла жена.

Прошло много-много лет, и мы приехали на работу во Францию. Каждую свободную от работы минуту, не посвященную прогулкам по городу, посещению музеев, поездкам по окрестностям, мы считали вычеркнутой из жизни зря. Рождение сына почти ничего не изменило: он впервые посетил Лувр в пятидневном возрасте (ну да, мы психи были, как я теперь понимаю!). Молоко, расфасованное в стерильные бутылочки с одноразовыми сосками, запас памперсов, многофункциональная коляска, набор комбинезонов – ходили часами, уезжали в различные города и страны.

И вот мы впервые посетили один из самых красивых и неординарных замков Луары – Шенонсо. В красивейшем парке, стоящий посередине реки Шер, с галереей, соединяющей оба ее берега, это и сегодня самое мое любимое место. 30 лет назад он еще не был так популярен, как сейчас, и таких толп, как сегодня, там не было. Мы бродили по почти пустым залам и комнатам, и вдруг в одной из них Наташа стала задумчивой и пошла по кругу, легонько трогая шелковую темную обивку стен и мебели.

«Мне кажется, что тут жила женщина», – сказала она. (Я могу поклясться, что по разгильдяйству мы ничего, вообще ничего про этот замок не знали и не читали!)

«И ей тут было очень плохо и тоскливо», – добавила она. Положила руку на столик, стоящий у окна с видом на бегущую воду:

«А тут она подолгу сидела и писала письма». Потом встрепенулась: «Тут должно быть зеркало!» И правда, в углу, почти спрятанное за занавеской, висело старинное зеркало. Наташа подошла и долго-долго смотрелась в него. (Я помню это все эти 30 лет очень отчетливо.) После этой комнаты мы ничего больше смотреть не стали, жена потащила меня в сувенирный магазин на входе и заставила купить путеводитель по замку. (Он стоил тогда больше моего дневного заработка, отчасти и этим объясняется наше невежество в отношении объектов, по которым мы путешествовали.) Мы раскрыли план замка и выяснили, что та комната была комнатой королевы Луизы Лотарингской, бездетной вдовы убитого короля Генриха Третьего. Она прожила в замке много лет, сначала в ожидании визитов короля, сгорая от беспокойства о нем, потом, когда ее худшие ожидания оправдались, – вообще безвылазно, забытая в тех бурных событиях смены династий. Многие годы носила в знак траура белые платья, за что получила прозвище Белая королева.

А то зеркало из комнаты исчезло, его не было уже через месяц, когда мы приехали туда повторно. Служители сказали: «Треснуло, забрали на реставрацию». Нет его и по сей день.

* * *

Часто мечты отражают инстинктивную, у многих врожденную, как у меня, тягу к приключениям.

Я всегда удивляюсь, когда про альпинистов, летчиков и вообще экстремалов говорят: «Да зачем это надо, сидели бы дома». Не понимаю и обижаюсь!

«Что наша жизнь? Игра!» Герман из «Пиковой дамы» плохо кончил, но ведь он прав: только есть, пить, спать и опорожняться очень и очень скучно! Сейчас много говорят об адреналиновой зависимости, сводят любовь к приключениям к разновидности наркомании. Может, это и так, наверняка так, но как обидно все сводить в нейромедиаторам и рецепторам!

Во Франции, недалеко от Парижского аэропорта имени Шарля де Голля, есть замок принца Конде. Королевской крови, прославленный полководец и все такое. Воистину королевская коллекция живописи (только картин Рафаэля три!) и драгоценных камней. А библиотека! Помимо всего прочего, содержит поразительный по красоте иллюстраций образец западно-европейского искусства «Великолепный часослов герцога Беррийского». И покои! Золото, парча, редкий в Европе малахит, оникс, литая бронза – больше похоже на убранство даже и не королевского, а султанского дворца. Понятно, какие там подавали вина и яства, какие веселились женщины, с какими гончими и на каких конях охотились! Ходил я по этому замку и мучил меня вопрос, чего этому Конде не хватало, почему он такой, «шрамами покрытый, только не убитый». Что заставляло его вставать с ложа, оставлять красавицу (при своем некрасивом лице ходок был первейший на всю Францию!) и скакать под пули? Чувство долга? «За царя, за Родину, за веру?» Ну, царю (королю) он не раз изменял, с верой его родственники чуть ранее не очень церемонились, переходя из протестанства в католичество и обратно (подозреваю, что сам он был законченный атеист!), а под родиной он в основном понимал свои обширные владения (в его парижском дворце теперь располагается Национальное собрание Франции). А вот сражался ни себя, ни других не жалея. Победа над никем и никогда ранее несгибаемой испанской пехотой в битве при Рокруа без его железной воли и отчаянной отваги была бы невозможна!

А потом взглянул на самого себя. Не Конде, конечно, но еда, питье, машины, квартира, дом, достаток и прочее. Но вот через какое-то время пребывания в этом достатке ноздри начинают раздуваться, пытаясь уловить далекие волнующие запахи, начинаешь перебирать свои походные сапоги, куртки, ножи, ружья… Дальше – больше, все раздражает: и дома, и на работе, на заседаниях мозг отказывается воспринимать информацию, так как занят прокладыванием маршрута и мыслями, где брать лошадей и как переправить квадроциклы за перевал… Уверен, что и у Конде было нечто подобное! И никому не объяснить, почему человек от такой жизни, от тончайших вин и яств едет вести войско через пустыню, где ему, возможно, придется пить лошадиную мочу?! (Про мочу не преувеличение – вспомните трагедию «Антоний и Клеопатра» Шекспира!)

Приключения (сражения, переходы, опасности – это все приключения!) снимают с нас всю ту шелуху, которой мы обросли в цивилизованном обществе. Она там неуместна, как неуместны в тайге штиблеты Prada, а купюрами даже костер не развести. Там, в вихре приключений, ты такой, какой есть. И когда эскадроны кирасиров поскакали за Конде на испанцев, они скакали не за миллионером, а за храбрецом!

Почему Наполеон так быстро умер на острове Святой Елены? Рак, да, вроде рак желудка. А может, и нет, точно до сих пор не знают. Кто-то говорит, отравили мышьяком. Не знаю… Знаю только, что он, перевернувший все представления о человеческих возможностях, не мог выжить в условиях замкнутого пространства. Судьба не дала ему смерти при Ватерлоо (как и его маршалу Нею, который лез в самое пекло, желая умереть в бою, а был потом расстрелян по приговору королевского суда).

Вот перечитал написанное и вижу: классическое описание наркологической зависимости! Ломка, доза, приход, абстиненция (воздержание), опять ломка и смерть при отсутствии очередной дозы. А получил дозу – сел в седло, сжал в руках ружье, весло, штурвал и:

Николай Степанович Гумилев знал толк в приключениях! Сам отчаянный храбрец, воин, путешественник, охотник, любимец женщин и фортуны (и как первые, так и вторая поэту в итоге изменили) был знаменем для всех собратьев по «зависимости от приключений»!

И его знаменитое: «И умру я не на постели, при нотариусе и враче», – как светлое пожелание всем искателям приключений! Как мне жаль императора (Наполеон – мой кумир), что он испил такую чашу, он, который сотни раз мог почить во славе, недоступной до него никому из смертных! Но кто знает, на каких весах Там отмеривается возмездие за наши поступки, и, может быть, действительно «весь мир не стоит слезы ребенка». Мы можем мечтать, но не можем роптать…

Скажу от лица всех любителей приключений: если любовь к приключениям и правда болезнь, не лечите нас, не кастрируйте наши души! Для нас это смерть!

В двух последних строчках заключено самое страшное, чего может ожидать в жизни любитель приключений, – прочитать в глазах домашних: «Ну, наконец-то выздоровел, наконец-то стал нормальным!»

* * *

Меня вот так в молодости мечты завели в Африку. Я заскучал еще на последних курсах института, тянуло к активным действиям, точно по схеме: «И струится, и поет по венам радостно бушующая кровь».

После ординатуры поступил в аспирантуру и задумался: а оно мне надо? И решил в аспирантуру не идти, а пойти служить в Советскую армию. Да и зарплата офицера тогда была в два раза выше.

Написал заявление, что согласен служить в любой точке Советского Союза, и отнес в военкомат. Но там потребовалась еще и рекомендация от военной кафедры. А у меня на военных сборах после четвертого курса был неприятный инцидент. Почти сразу после прибытия мы с другом переоделись в треники и ушли в самоволку (ну да, в магазин).

На обратном пути к нам стал вязаться какой-то гражданин, кстати, тоже в трико. Кто такие откуда, куда. Ну, я и ответил не по-христиански, да еще оскорбил действием! А в части нас уже ждали. Гражданин оказался офицером и жаждал мести. Мы мигом оказались на гауптвахте. Ну, и потом много вытекающих оттуда неприятностей типа выговора перед строем, комсомольского собрания и т. п.

Так что характеристику на кафедре мне сначала не дали. Я ходил к начальнику, просил и в итоге получил желаемое. Прошел медкомиссию и все этапы. Осталось только дождаться внесения меня в общий приказ. И тут я узнаю, что меня из приказа вычеркнули.

А дело было так. Моя бабушка мечтала меня видеть профессором. И я таил от нее свое решение уйти служить. Но перед приказом все-таки рассказал – все равно ничего не изменить, думал я, но, как оказалось, ошибочно. Медицинским управлением Советской армии в то время руководил Федор Михайлович Комаров, выдающийся терапевт и ученик моего деда. Бабушка просто позвонила ему…

Но я упертый. Я записался на телефонный разговор с Комаровым. Тогда на Красной площади, дом 5, находилось Главное управление министерства обороны. Туда надо было прийти в назначенное время, пройти проверку документов. Потом меня отвели в массивную телефонную будку (их было несколько в зале) и сказали номер. Привлекла внимание надпись: «Если вы откроете дверь, разговор прервется».

Я набрал номер, Федор Михайлович снял трубку, и я торопливо и сбивчиво стал ему объяснять, что аспирантура не мое и я хочу служить. Он не стал долго слушать, добрым голосом сказал: «Александр, не огорчайте свою бабушку». И повесил трубку.

В аспирантуру пришлось идти, но кровь так и бурлила. Я досрочно защитил диссертацию и стал активно искать возможность поехать в Африку. Проблема была еще и в том, что для работы в местных госпиталях требовался стаж не менее пяти лет работы. Но ординатура и аспирантура считались учебой и в практический стаж не входили. Зато засчитывалось, если ты ехал врачом в советское учреждение, лечить своих. Вот мне и предложили стать врачом группы геологов в Мозамбике. Про Мозамбик я знал только, что там река Лимпопо, и еще у меня была марка оттуда. Но волшебное слово «геологи» сделало свое дело.

Условием поездки было наличие характеристики-рекомендации с места работы, утвержденной в райкоме партии. В институте кардиологии рекомендацию мне дали, но райком партии ее не утвердил. Мотив – развод! Ну да, была у меня, кажется, первая жена («Вы были женаты?» – «Ну да, вот же я и щелкаю… На этой… Вареньке… Манечке… нет, Вареньке… еще платье полосатое… музей… впрочем, я не помню» (М. Булгаков «Мастер и Маргарита».)

Без рекомендации райкома на всех надеждах о заграничной поездке можно было ставить крест. Но я и тут не сдался. Сначала пошел к секретарю парторганизации института, кстати, моему другу: что делать?

Друг пожал плечами и сказал: «Придется и нам отзывать свою рекомендацию».

Тогда я побежал к директору института кардиологии, старому другу нашей семьи, академику Игорю Константиновичу Шхвацабая. Он сразу возбудился: «Причем тут развод? И у меня был развод! Меня в парткоме тоже спросили о причине развода. Я так и сказал: “Моя жена дура, и я не могу с ней жить!”».

Игорь Константинович позвонил в райком партии и все уладил.

И вот я в ТУ-134 курсом на Мапуту (с пятью посадками для дозаправки). Соседом оказался инженер, возвращавшийся из отпуска. Спросил: «В какую точку послан?» Я ответил, в какую. «М-да, банды там сильно шалят!»

Наличие каких-то банд оказалось для меня неприятным сюрпризом: я и понятия не имел об идущей там гражданской войне.

Но тучка была быстро разогнана следующим вопросом: «Какой оклад?» – оклады у совзагранработников были в инвалютных рублях. Мой равнялся 318 инвалютных рублей. Я был уверен, что это и есть пресловутые чеки Внешторга. И в уме умножал их на два согласно курсу тогдашнего черного рынка. И очень радовался: более 600 рублей в месяц – больше зарплаты академика!

Я озвучил свой оклад собеседнику, поделился с ним мыслями насчет чеков и был огорошен: один инвалютный рубль – это 4,8 чека. Так в секунду мой оклад оказался в пять раз выше. Я тут же стал дуть на иллюминатор и на запотевшем стекле пальцем умножать 318 на 4,8! Полученное произведение настолько меня впечатлило, что стало наплевать на всех бандитов. Как потом оказалось, зря. Но об этом позже.

* * *

Африка была мечтой детства, я зачитывался Бремом и смотрел «Барабаны судьбы» 16 раз (про жизнь охотника за львами в Африке). В пятом классе записался в КЮБЗ, кружок юных биологов зоопарка, и пропадал в зоопарке днями, наблюдая за леопардами и тиграми. (У меня была поставленная задача – создать дневник их поведения.)

Когда сбылась мечта про Африку с ее суровой реальностью, я столкнулся с леопардом. Мы с геологами стояли на точке, где раскрывали границы залежей молибдена. Нас охраняли 130 местных солдат. Забегая вперед скажу, что все они разбежались перед реальной опасностью. А мы коротали время охотой. Браконьерничали: выезжали на уазике без крыши и «фарили». Луч мощного фонаря нашаривал глаза антилоп, и те застывали на месте. Антилопе страшнее ставшая вдруг видимой граница света и темноты, чем шум мотора, и она покорно стояла в лучах фар. Стреляли по отражению глаз. После очередного выстрела пошли проверить добычу. А там ревет окровавленный леопард, скаля желтые клыки!

Шкуру мы обработали и сушили в хижине, где жили.

Усов леопарду не спалили и мы! А ведь по местному поверью, если убить леопарда и не подпалить ему усы, то его дух придет за тобой!

Примерно так и произошло: случилась трагедия – на лагерь напали бандиты, четверо из наших товарищей были убиты, остальные попали в плен. Когда в лагерь наконец прибыли военные, они обнаружили и шкуру того леопарда. И началось: «Ах, шкура, ах, леопард, ах, Красная книга! Да вы за это ответите!» Заткнулись только, когда им сказали: «А кто ответит за наших ребят, что погибли из-за того, что ваша охрана разбежалась при первых же выстрелах?!»

Прошли годы, а мое сердце все еще там, во сне постоянно вижу эту красную землю и красные же цветущие акации!

* * *

Я далеко не сразу в жизни осознал, что главный ее закон – равновесие. Как закон Ломоносова-Лавуазье: чего в одном месте убудет, в другом обязательно прибудет, и наоборот.

Как-то раз мы поехали с сыном на охоту в Хакасию. Была лютая зима, и друзья нам посоветовали в проводники одного бывалого охотника.

Мы долго ехали на реликтовой машине – газике-вездеходе 1956 года выпуска. Удивительно, как подобный экземпляр дожил на ходу до нашего времени! Потом мы пересели на коней, уложили палатки, спальники, запаслись пельменями. Вот преимущество зимних походов: замороженные пельмени хранятся долго, и даже воды для варки искать не надо: зачерпнул снега в котелок и повесил над костром.

Снега в том году было много – по брюхо лошади! Боже, как же было красиво: кругом белым-бело, фырканье лошадей, пар от их разгоряченных тел, из-под снега прямо перед копытами периодически вылетают куропатки! (Они могут под снегом передвигаться на сотни метров!) Сопки, поросшие лесом крутые склоны, вековые кедры на фоне невероятной голубизны неба!

Проводник казался уже пожилым человеком, хотя, если присмотреться, становилось понятно, что он младше меня. Удивило, что у него не было с собой ружья, а ведь про его искусство охоты в Хакассии ходили легенды! На привале, привязав коней и утоптав снег, поставили котелок со снегом на костер, выпили по глотку привезенного из Москвы коньяка, и я все-таки спросил: а он-то охотиться будет?

В ответ услышал: «Я ружья теперь в руки никогда не возьму!» И рассказал свою историю. Вот она. «Я был заядлым охотником с детства. Причем браконьером: вот еще, это моя земля, тут все мои предки, мы веками охотой кормимся! Работы нет, будут мне еще указывать, могу я себе пропитание добывать или нет.»

Стрелял всегда очень хорошо, единственная моя дорогая вещь, кроме того газика, на котором мы ехали, – это карабин «Тигр» и оптический прицел к нему. Но какое-то время назад на меня как порчу навели! Стал мазать. Появились подранки, а за раненым зверем иногда приходиться идти часами – его бросить на мучения нельзя. Сначала подумалось: случайность, но все повторялось опять и опять! Надо было что-то с этим делать. У нашего народа от всего одно средство – шаман! Он и лечит, и удачу дает, и порчу снимает! Пошел к шаману, тот провел обряд и говорит: «Теперь иди, промахов больше не будет». Окрыленный, поехал я на охоту. Была, как и сейчас, зима, видимость хорошая, настроение тоже. И вот в рощице на соседней сопке мелькнул марал. Я соскочил с лошади, пристроил карабин на ветке, и как только голова марала опять появилась между ветками, выстрелил. И был уверен, что уж на этот раз не промахнусь, хотя было и далеко.

(Забегая вперед, скажу, что расстояние там оказалось 290 метров.) Сел на лошадь и поехал за добычей. Поднялся на сопку – и что я увидел! Ничком, обхватив окровавленный снег руками, неподвижно лежит человек, а рядом рыдает мальчонка лет десяти! Увидел меня и закричал: «Дяденька, не убивай меня, пожалуйста!» И только тут я понял: не марал то был! Отец с сыном ехали на лошади, моя пуля того отца и убила.

Потом был суд, дали год условно за убийство по неосторожности. Но с тех пор я оружия в руки не беру!»

Спустя год судьба опять свела меня с этим человеком. Его двадцатипятилетний сын попал в аварию, и в реанимацию больницы в Абакане нужны были лекарства. Я их послал, но было уже поздно, его сын умер. У меня до сих пор комок в горле, когда вспоминаю, как раздался звонок и в трубке тихий голос сказал: «Спасибо, доктор, лекарства получил. Но мой сын умер сегодня под утро. Теперь я с судьбой в расчете».

Да, равновесие – это тоже основной закон жизни. Недаром в руках у Немезиды весы. За все ответим либо в этой жизни, либо в следующей. Насчет следующей – это не фигура речи: ведь просто глупо думать, что вот все это окончится ничем. Так что от расплаты улизнуть «туда» не удастся. Отсюда практический вывод: во всех своих мечтаниях и действиях надо оставаться порядочным человеком. Никогда не допускать подлости по отношению к людям. «Королю можно отрубить голову, но нельзя ударить по лицу».

Делал ли я подлости людям? Увы, делал. Не всегда даже осознанно, но я все до единого эти случаи помню.

Уже в Анголе у нас был старший группы врачей из Казани. Толстый, властный, но неплохой человек.

Уже началась перестройка, и жесткая дисциплина совзагранработников дала трещину – появились общие собрания, где звучала и критика, и призывы выбирать старших групп.

Я был довольно шустрый, при этом лечил начальство в нашем посольстве, сотрудников КГБ и внешней разведки, меня как бы побаивались. И вот мне начал «точить клыки» наш секретарь парторганизации из Днепропетровска: «Да наш старший и такой и сякой, и в спекуляциях замечен, и любимчиков завел, в отчетах врет. А про тебя вообще говорит то-то и то-то».

А меня, полувосточного человека, долго заводить не надо! На ближайшем собрании я набросился на бедного доктора, да так, что его переизбрали и старшим выбрали меня. Он сразу поехал в отпуск, но на границе, еще в аэропорту Луанды, был задержан за попытку провезти комплект военной формы и штык-нож. Сообщили в Москву – и назад он уже не вернулся. Только потом я узнал, что секретарь парторганизации все наврал: он специально натравил меня на старшего группы, зная мою популярность. Я и сегодня уверен, что ангольским таможенникам про военную форму он и стуканул.

Много лет спустя я пытался найти того доктора, чтобы извиниться, но оказалось, что он умер.

Я очень виноват перед отцом. В 37 лет ему диагностировали рак почки, а умер он в 45. За год до смерти я его спрашивал: «Пап, а как ты сохраняешь твердость духа, зная, что у тебя терминальная степень рака?» Ответ помню всю жизнь: «Когда мне поставили диагноз, мы с друзьями в молчании ехали домой. Все четверо медики и понимали, что значил в те времена диагноз рака почки. Так вот, сегодня из нас четверых в живых остался только я. Один умер от инфаркта, другой утонул и третий тоже внезапно умер. Пути Господни неисповедимы».

А вот последний его день рождения я пропустил. Был мимолетный роман, уж не помню с кем. В этот день намечалось решающее свидание. И я пошел на него, а не на последний папин день рождения. Да… А потом ноябрь, Институт кардиологии в Петроверигском переулке, кабинет отца, переделанный в палату, и его слова, когда он стоял у окна: «Уже снег пошел, а я никак не помру».

Я не буду повторять сцену из «Идиота», когда каждый должен был рассказать о себе какую-то постыдную историю, но, увы, мне есть что рассказать. Поэтому я никогда не ропщу, если со мной случается какая-то неприятность. Я всегда помню про равновесие.