Наверное, главное мое увлечение в жизни – это литература!

Книга – лучший собеседник, я всегда разговариваю с персонажами, примеряю их на себя.

Повторю за моим любимым Заболоцким:

Среди любимых поэтов Гумилев, Лермонтов, Заболоцкий, Рубцов, Шекспир, Хайям, Бодлер, Маяковский, Пушкин, Есенин, Евтушенко, Ахматова, Цветаева – трудно перечислить всех.

Пушкин. «Наше все»! Хотя я лично не принадлежу к его фанатам. Я не столько заворожен его стихами, хотя они совершенны до неприятия, сколько его личностью. Бунтарь, бретер, кровь бурлит, ум кипит – как такого загнать в упряжку?!

Двадцать пять дуэлей, «неистов и упрям»! А какие женщины у него были!

Что логично и неизбежно…

Но, Александр Сергеевич, завидую Вам!

А невероятное произведение «Евгений Онегин»? Мажор, донжуан, походя забрал чужую жизнь и не знал, что делать со своей.

…Но дружбы нет и той меж нами. / Все предрассудки истребя, / Мы почитаем всех нулями, / А единицами – себя. / Мы все глядим в Наполеоны; / Двуногих тварей миллионы / Для нас орудие одно; / Нам чувство дико и смешно. / Сноснее многих был Евгений; / Хоть он людей, конечно, знал / И вообще их презирал, / Но (правил нет без исключений) / Иных он очень отличал / И вчуже чувство уважал…

Александр Сергеевич прервал повествование на самом интересном месте, когда Евгений стал выздоравливать от своей внутренней опустошенности. Что будет дальше? Успокоение? Женитьба по расчету? Дуэль? Душевные терзания? Или он уехал на Кавказ и стал Печориным?

Погодите смеяться: события в Евгении Онегине – 1820-е, в «Герое нашего времени» – 1830-е. А ведь Печорин – человек похожей судьбы и характера. Дуэль, безответная любовь, после которой он стал мстить всем женщинам, холодный цинизм, а ведь таким он перед нами и предстает!

Чем не письмо Онегина Татьяне от 1830 года, которое он писал, кусая локти и вспоминая:

Я как-то незаметно перешел на Лермонтова. Не знаю, почему он мне ближе Пушкина. Прекрасно представляю Александра Сергеевича у барьера, спокойно поедающего вишню под дулом пистолета противника: «Стреляйте, Вы мне не мешаете!» (сцена из «Выстрела» – не художественный вымысел, а автобиографическая деталь), но не идущим на штурм укреплений горцев.

Михаил Юрьевич воевал, и воевал храбро.

Он знал, о чем писал. Для меня вообще очень важно, чтобы поэт по духу, по судьбе соответствовал своим произведениям. От этого его стихи приобретают высшую убедительность!

Лермонтов, Пушкин, Гумилев, Байрон, Андре Шенье – их стихи стали продолжением их короткой жизни и сделали бессмертными своих авторов. И да, «кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт!» А какие судьбы у Ахматовой и Цветаевой! Вот Блок – его я воспринимаю уже не сердцем, его стихи для меня холодны. И я (наверное, несправедливо) связываю это с его биографией достаточно заурядного и нервного человека.

«Герой нашего времени» – одно из самых моих любимых произведений.

В глубине души мне хотелось бы иметь черты Печорина. Уж слишком я ему противоположен – вспыльчив, влюбчив, доверчив. И ни с Бэлой, ни с княжной Мери я бы так никогда не поступил! А вот с Грушницким – да!

«Грушницкий! – сказал я, – еще есть время; откажись от своей клеветы, и я тебе прощу все. Тебе не удалось меня подурачить, и мое самолюбие удовлетворено; вспомни – мы были когда-то друзьями… Лицо у него вспыхнуло, глаза засверкали. – Стреляйте! – отвечал он, – я себя презираю, а вас ненавижу. Если вы меня не убьете, я вас зарежу ночью из-за угла. Нам на земле вдвоем нет места… Я выстрелил…»

Я не собираюсь тут устраивать литературный разбор произведений, просто хочу рассказать о моем личном отношении, восприятии некоторых из них.

Ну, что я могу добавить про Есенина? Его стихи совершенны и берут за душу. Я думаю, что и он все прочувствовал, о чем писал.

«Не такой уж я горький пропойца, / Чтоб тебя не видя, умереть» (С. Есенин «Письмо матери»)

Но в итоге – несчастный человек! Этот дурацкий брак с полусумасшедшей Айседорой Дункан. Обласканный властью, по-видимому, был ею же и убит под маской самоубийства.

Но у нас есть и еще поэт, по-есенински берущий за душу, – Николай Рубцов.

Я влюблен в этого поэта!

* * *

Если меня попросят назвать трех самых любимых писателей-прозаиков, я окажусь в большом затруднении. Наверное, это в хронологическом порядке Александр Дюма, Михаил Булгаков и Федор Михайлович Достоевский.

Моей чуть ли не первой книгой был роман «Три мушкетера». Маленькие, мы носились по двору, размахивая деревянными шпагами, и до обид спорили, кому быть д’Артаньяном!

Бессмертная история о дружбе, чести и отваге, на которой вырастают новые поколения.

Цитаты Атоса:

«Хорошее всегда хорошо».

«Вы поступили так, как должны были, но, возможно, вы сделали ошибку».

«Для Атоса это слишком много, для графа Де ла Фер слишком мало».

«Нет такого мужчины, который не верил бы, подобно вам, что его возлюбленная любит его, и нет такого мужчины, который бы не был обманут своей возлюбленной».

«Нас трое и один из нас ранен… А он еще по сути ребенок! А скажут, что нас было четверо!»

«Обычно обращаются за советом только для того, чтобы не следовать ему, а если кто-нибудь и следует совету, то только для того, чтобы было кого упрекнуть впоследствии».

Как же я обиделся на Дюма за его «20 лет спустя»! Что стало с былой дружбой, где те, что были «один за всех и все за одного»? А «Виконт де Бражелон» в детстве вообще показался скучен.

А сегодня я уже все понял. И «20 лет спустя», а особенно «Виконт де Бражелон», – тонкие произведения, наполненные философией и знанием жизни. И здоровым юмором.

«Господин д’Артаньян, будьте снисходительны. Сколько я должен вам?

Д’Артаньян несказанно обрадовался такому обороту дела, но не выдал своего восторга.

– Ваше величество, вы напрасно беспокоитесь, – ответил он. – Когда я имел счастье захватить господина Монка, он был только генералом; стало быть, мне следует получить выкуп за генерала. Пусть генерал отдаст мне свою шпагу, и я буду считать, что мне уплатили сполна. Только шпага генерала стоит столько же, сколько он сам!

По чести так, ваше величество.

И он обнажил шпагу.

– Сударь, – сказал он д’Артаньяну, – вот шпага, которую вы просите. У многих клинки бывали получше; но мой никогда ни перед кем не склонялся, хотя он очень прост.

Д’Артаньян с гордостью взял шпагу, которая только что возвела короля на престол.

– Ого! – вскричал Карл II. – Как! Шпага, вернувшая мне трон, удалится из Англии? И не будет в числе наших государственных драгоценностей? Нет, клянусь душою, этого не случится! Капитан д’Артаньян, я даю двести тысяч ливров за эту шпагу: если мало, скажите…

– Да, ваше величество, этого мало, – ответил д’Артаньян с неподражаемой серьезностью. – Прежде всего, я не хотел бы продавать ее; но вы желаете, а желание вашего величества для меня закон. Я повинуюсь. Но из уважения к славному воину, который слышит меня, я должен оценить ее, по крайней мере, наполовину дороже. Я прошу триста тысяч за шпагу или готов даром отдать ее вашему величеству.

И, взяв шпагу за острие, он протянул ее королю».

Ну, а «Граф Монте-Кристо»? Написанная по следам реальной истории так мастерски, что когда я впоследствии посетил замок Иф, то узнал все! Невероятная история мести, ставшая классикой. В юности я не понимал, почему граф Монте-Кристо физически пощадил Данглара – главного виновника его бед. Сейчас понимаю.

И одна из сильнейших сцен в мировой литературе:

«Нет, нет, – возразил генерал с мимолетной улыбкой, – вы совершенно правы, я приехал не для этого! Я приехал вам сказать, что я тоже считаю вас своим врагом! Я инстинктивно ненавижу вас! У меня такое чувство, будто я вас всегда знал и всегда ненавидел! И раз нынешние молодые люди отказываются драться, то драться надлежит нам… Вы согласны со мной, сударь? – Вполне; поэтому, когда я сказал вам, что я ждал того, что должно произойти, я имел в виду и ваше посещение. – Тем лучше… Следовательно, вы готовы? – Я всегда готов. – Мы будем биться до тех пор, пока один из нас не умрет, понимаете? – с яростью сказал генерал, стиснув зубы. – Пока один из нас не умрет, – повторил граф Монте-Кристо, слегка кивнув головой. – Так едем, секунданты нам не нужны. – Разумеется, не нужны, – сказал Монте-Кристо, – мы слишком хорошо знаем друг друга! – Напротив, – сказал граф, – мы совершенно не знаем друг друга. – Полноте, – сказал Монте-Кристо с тем же убийственным хладнокровием, – что вы говорите! Разве не вы тот самый солдат Фернан, который дезертировал накануне сражения при Ватерлоо? Разве вы не тот самый поручик Фернан, который служил проводником и шпионом французской армии в Испании? Разве вы не тот самый полковник Фернан, который предал, продал, убил своего благодетеля Али? И разве все эти Фернаны, вместе взятые, не обратились в генерал-лейтенанта графа де Морсера, пэра Франции? – Негодяй, – воскликнул генерал, которого эти слова жгли, как раскаленное железо, – ты коришь меня моим позором перед тем, быть может, как убить меня! Нет, я не хотел сказать, что ты не знаешь меня; я отлично знаю, дьявол, что ты проник в мрак моего прошлого, что ты перечел – не знаю, при свете какого факела, – каждую страницу моей жизни; но, быть может, в моем позоре все-таки больше чести, чем в твоем показном блеске! Да, ты меня знаешь, не сомневаюсь, но я не знаю тебя, авантюрист, купающийся в золоте и драгоценных камнях! В Париже ты называешь себя графом Монте-Кристо; в Италии – Синдбадом-мореходом; на Мальте – еще как-то, уж не помню. Но я требую, я хочу знать твое настоящее имя, среди этой сотни имен, чтобы выкрикнуть его в ту минуту, когда я всажу шпагу в твое сердце! Граф Монте-Кристо смертельно побледнел; его глаза вспыхнули грозным огнем; он стремительно бросился в соседнюю комнату, сорвал с себя галстук, сюртук и жилет, накинул матросскую куртку и надел матросскую шапочку, из-под которой ниспадали его черные волосы. И он вернулся, страшный, неумолимый, и, скрестив руки, направился к генералу. Морсер, удивленный его внезапным уходом, ждал. При виде преобразившегося Монте-Кристо ноги у него подкосились и зубы застучали; он стал медленно отступать и, натолкнувшись на какой-то стул, остановился. – Фернан, – крикнул ему Монте-Кристо, – из сотни моих имен мне достаточно назвать тебе лишь одно, чтобы сразить тебя; ты отгадал это имя, правда? Ты вспомнил его? Ибо, невзирая на все мои несчастья, на все мои мучения, я стою перед тобой сегодня, помолодевший от радости мщения, такой, каким ты, должно быть, не раз видел меня во сне, с тех пор как женился… на Мерседес, моей невесте! Генерал, запрокинув голову, протянул руки вперед, остановившимся взглядом безмолвно смотрел на это страшное видение; затем, держась за стену, чтобы не упасть, он медленно добрел до двери и вышел, пятясь, испустив один лишь отчаянный, душераздирающий крик: – Эдмон Дантес! Затем с нечеловеческими усилиями он дотащился до крыльца, походкой пьяного пересек двор и повалился на руки своему камердинеру, невнятно бормоча: – Домой, домой!»

* * *

Сильнее только сцена из «Овода» Л. Войнич.

Открыл – и опять мурашки по коже…

Тайный сын священника Монтанелли, нарушившего обет безбрачия, молодой красивый и романтичный Артур живет с отцом, который души в нем не чает.

Ложно обвиненный в предательстве друзей и потерявший из-за этого любимую девушку, Артур имитирует свою смерть, бежит из Италии и спустя много лет появляется безжалостным калекой-революционером по кличке Овод.

«Овода трудно было узнать. Он пришел в бешенство и дрожал, тяжело переводя дыхание, а глаза у него искрились зеленым огнем, словно у кошки. Монтанелли глядел на него молча. Он ничего не понимал в этом потоке неистовых упреков, но чувствовал, что дойти до такого исступления может лишь человек, доведенный до крайности. И, поняв это, он простил ему все прежние обиды. – Успокойтесь, – сказал он. – Никто не хотел вас мучить. И, право же, я не думал сваливать свою ответственность на вас, чья ноша и без того слишком тяжела. Ни одно живое существо не упрекнет меня в этом…

– Это ложь! – крикнул Овод, сверкнув глазами. – А епископство?

– Епископство? – А! Об этом вы забыли? Забыть так легко! “Если хочешь, Артур, я откажусь…” Мне приходилось решать за вас, мне – в девятнадцать лет! Если б это не было так чудовищно, я бы посмеялся над вами!

– Замолчите! – крикнул Монтанелли, хватаясь за голову, потом беспомощно опустил руки, медленно отошел к окну и, сев на подоконник, прижался лбом к решетке. Овод, дрожа всем телом, следил за ним. Монтанелли встал и подошел к Оводу. Губы у него посерели.

– Простите, пожалуйста, – сказал он, стараясь сохранить свою обычную спокойную осанку. – Я должен уйти… Я не совсем здоров. Он дрожал как в лихорадке.

Гнев Овода сразу погас.

– Padre, неужели вы не… Монтанелли подался назад.

– Только не это, – прошептал он. – Все, что хочешь, Господи, только не это! Я схожу с ума…

Овод приподнялся на локте и взял его дрожащие руки в свои:

– Padre, неужели вы не догадываетесь, что я не утонул?

Руки, которые он держал в своих, вдруг похолодели. Наступило мертвое молчание. Потом Монтанелли опустился на колени и спрятал лицо на груди Овода».

* * *

Следующим властителем моих дум был М. А. Булгаков. Достоевского и другую классику я понял значительно позже.

Но это вот: «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат», – захватило сразу. Особенно пронзительна история одного дня Иешуа Га-Ноцри.

Если бы не было книг Булгакова, я был бы другим.

В жизни не всегда найдется возможность поговорить с умным и тебе интересным человеком. Именно поэтому я так люблю книги! Ты погружаешься в мир человека, который их написал, наслаждаешься, сопереживаешь, споришь, учишься, возмущаешься… Произведения Булгакова имеют на меня огромное влияние – я обдумываю каждую фразу, каждое слово!

Вот как вы скажете, что вам понравился бутерброд с ветчиной? Максудов в Театральном романе: «Какая ветчина была, какое масло! Минуты счастья!»

Или: «Приятный блондин хлопотал, уставляя столик кой-какою закускою, говорил ласково, огурцы называл «огурчиками», икру – «икоркой», понимаю».

Ну, и мое любимое:

«Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели Бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле? – Сам человек и управляет, – поспешил сердито ответить Бездомный на этот, признаться, не очень ясный вопрос. – Виноват, – мягко отозвался неизвестный, – для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день? И в самом деле, – тут неизвестный повернулся к Берлиозу, – вообразите, что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими, и собою, вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас… кхе… кхе… саркома легкого… – тут иностранец сладко усмехнулся, как будто мысль о саркоме легкого доставила ему удовольствие, – да, саркома, – жмурясь, как кот, повторил он звучное слово, – и вот ваше управление закончилось! Ничья судьба, кроме своей собственной, вас более не интересует. Родные вам начинают лгать, вы, чуя неладное, бросаетесь к ученым врачам, затем к шарлатанам, а бывает, и к гадалкам. Как первое и второе, так и третье – совершенно бессмысленно, вы сами понимаете. И все это кончается трагически: тот, кто еще недавно полагал, что он чем-то управляет, «оказывается вдруг лежащим неподвижно в деревянном ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более никакого, сжигают его в печи.

И да, «кирпич ни с того и ни с сего нигде и никогда на голову внезапно не падает».

Ну, и отдельно для меня стоят его «Записки юного врача». И рассказ оттуда «Полотенце с петухом» практически повторился и в моей медицинской практике в Африке (помните историю охотника, искалеченного кабаном?).

Михаил Булгаков похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве. Над могилой – большой камень, по причуде судьбы, когда-то лежавший на могиле духовного наставника Булгакова – Гоголя. Когда власти решили поставить Гоголю помпезный памятник, камень с его могилы просто выкинули под стену монастыря. Где его потом и заметила «Маргарита» – жена Михаила Афанасьевича.

* * *

Федоровича Михайловича Достоевского я прочувствовал много позже. Долго действовала школьная «вакцина», привившая стойкое неприятие «занудного» писателя.

Кто вообще придумал включать Достоевского в школьную программу? Многим трудно начать вникать в его мысли, читать приходится, продираясь через непривычные имена и отчества, характеристики, обороты речи. Но это только поначалу, когда появляется контакт, оторваться уже невозможно.

Заметили, что Достоевский никого не осуждает впрямую? Зарубил топором, застрелил, убил отца, изнасиловал юродивую? Время и Бог рассудит… Самые живые и мне симпатичные персонажи у него – люди страстей: Свидригайлов, Рогожин, Дмитрий Карамазов, Ставрогин. А вот лубочно положительные герои – там по мне их там всего двое: Князь Мышкин и Алеша Карамазов – у него явно в меньшинстве. Мышкин тяжело заболевает и теряет рассудок, а Алеша Карамазов для меня так и остался плоским, книжным, не чувствую я его…

Я вообще считаю, что люди делятся на читавших и не читавших Достоевского. Для того, кто Достоевского читал и прочувствовал, мир уже не будет прежним.

Бледный исхудавший Раскольников с его бессмысленным преступлением: «Ах, Соня, если бы я от голода убил!»

Потрясающие диалоги:

– Так кто же убил? – прошептал Раскольников.

– Как кто? – удивился Порфирий Петрович – Вы и убили-с!

Хватило духу прийти и бухнуть: «Это я убил старуху-процентщицу и сестру ее Лизу». А вот смириться, что он не Наполеон, Раскольникову было много труднее, его гордость сильно была уязвлена:

«Он и заболел от уязвленной гордости. О, как бы счастлив он был, если бы мог сам обвинить себя! Он бы снес тогда все, даже стыд и позор. Но он строго судил себя, и ожесточенная совесть его не нашла никакой особенно ужасной вины в его прошедшем, кроме разве простого промаху, который со всяким мог случиться. Он стыдился именно того, что он, Раскольников, погиб так слепо, безнадежно, глухо и глупо, по какому-то приговору слепой судьбы».

«И хотя бы судьба послала ему раскаяние – жгучее раскаяние, разбивающее сердце, отгоняющее сон, такое раскаяние, от ужасных мук которого мерещится петля и омут! О, он бы обрадовался ему! Муки и слезы – ведь это тоже жизнь. Но он не раскаивался в своем преступлении».

И много позже ему пришло успокоение.

Для меня главный роман Достоевского – «Братья Карамазовы». Сколько раз в тайге у костра я читал ребятам отрывки оттуда!

Как-то раз пересказывал историю отца Зосимы про то, как он познакомился с благоприличным отцом семейства. А тот оказался убийцей – 20 лет назад убил женщину, но случайно избежал наказания. Зосима убеждает его прийти с повинной и очистить душу.

Михаил Осипович ушел, но через какое-то время вернулся, помялся на пороге, отказался от чая и ушел.

Наутро он пошел и сознался, после чего тяжело заболел. Когда отец Зосима пришел его проведать, Михаил Осипович сказал: «Помните, я тогда вернулся? Так это я вас убивать приходил!»

Мои друзья, тонкие знатоки этих вопросов, сказали: «Ну, мы так сразу и поняли!»

Не хотел длинных цитат, но как без них?

«В сотый раз повторяю – вопросов множество, но я взял одних деток, потому что тут неотразимо ясно то, что мне надо сказать. Слушай: если все должны страдать, чтобы страданием купить вечную гармонию, то причем тут дети, скажи мне, пожалуйста? Совсем непонятно, для чего должны были страдать и они и зачем им покупать страданиями гармонию? Для чего они-то тоже попали в материал и унавозили собою для кого-то будущую гармонию? Солидарность в грехе между людьми я понимаю, понимаю солидарность и в возмездии, но не с детками же солидарность в грехе, и если правда в самом деле в том, что и они солидарны с отцами их во всех злодействах отцов, то уж конечно правда эта не от мира сего, и мне непонятна. Иной шутник скажет, пожалуй, что все равно дитя вырастет и успеет нагрешить, но вот же он не вырос, его восьмилетнего затравили собаками.

О, Алеша, я не богохульствую! Понимаю же я, каково должно быть сотрясение Вселенной, когда все на небе и под землею сольется в один хвалебный глас и все живое и жившее воскликнет: «Прав Ты, Господи, ибо открылись пути Твои!» Уж когда мать обнимется с мучителем, растерзавшим псами сына ее, и все трое возгласят со слезами: «Прав Ты, Господи», – то уж конечно настанет венец познания и все объяснится. Но вот тут-то и запятая, этого-то я и не могу принять.

И пока я на земле, я спешу взять свои меры. Видишь ли, Алеша, ведь может быть и действительно так случится, что, когда я сам доживу до того момента, али воскресну, чтоб увидать Его, то и сам я пожалуй воскликну со всеми, смотря на мать, обнявшуюся с мучителем ее дитяти: «Прав Ты, Господи!» – но я не хочу тогда восклицать, Пока еще время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка, который бил себя кулаченком в грудь и молился в зловонной конуре своей неискупленными слезками своими к «Боженьке»! Не стоит, потому что слезки его остались неискупленными. Они должны быть искуплены, иначе не может быть и гармонии. Но чем, чем ты искупишь их? Разве это возможно? Неужто тем, что они будут отомщены? Но зачем мне их отмщение, зачем мне ад для мучителей, что тут ад может поправить, когда те уже замучены. И какая же гармония, если ад: я простить хочу и обнять хочу, я не хочу, чтобы страдали больше. И если страдания детей пошли на пополнение той суммы страданий, которая необходима была для покупки истины, то я утверждаю заранее, что вся истина не стоит такой цены. Не хочу я наконец, чтобы мать обнималась с мучителем, растерзавшим ее сына псами! Не смеет она прощать ему! Если хочет, пусть простит за себя, пусть простит мучителю материнское безмерное страдание свое; но страдания своего растерзанного ребенка она не имеет права простить, не смеет простить мучителя, хотя бы сам ребенок простил их ему! А если так, если они не смеют простить, где же гармония? Есть ли во всем мире существо, которое могло бы и имело право простить? Не хочу гармонии, из-за любви к человечеству не хочу. Я хочу оставаться лучше со страданиями не отомщенными. Лучше уж я останусь при неотомщенном страдании моем и неутоленном негодовании моем, хотя бы я был и не прав. Да и слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему вовсе столько платить за вход. А потому свой билет на вход спешу возвратить обратно. И если только я честный человек, то обязан возвратить его как можно заранее. Это и делаю. Не Бога я не принимаю, Алеша, я только билет ему почтительнейше возвращаю…»

А одна из самых щемящих историй любви? Тоже Достоевский. Роман «Бесы».

Жесткий роман, одних трупов там по итогу девять! И через все произведение проходит история так и невысказанной любви между немолодыми персонажами Верой Петровной и Степаном Трофимовичем. Двадцать лет Степан Трофимович мялся, двадцать лет Вера Петровна ждала.

И дождалась только тогда, когда Степан Трофимович лежал на смертном одре:

«Я люблю Вас! – вырвалось у него наконец. Никогда не слыхала она от него такого слова, так выговоренного. – Гм, – промычала она в ответ. – Я люблю Вас всю мою жизнь, двадцать лет…»

Она все молчала – минуты две, три. – «А как к Даше готовился, духами опрыскался…» – проговорила она вдруг страшным шепотом.

Степан Трофимович так и обомлел. – «Новый галстук надел…»

Помните мои размышления о нерешительности в предыдущих главах? Как же больно осознавать, что поздно, слишком поздно!

Ну, и не могу не вспомнить мою любимую книгу «Идиот». Читается на одном дыхании. Невероятной яркости персонажи, динамика происходящего, неповторимая Настасья Филипповна!

«Прощайте, князь, первый раз человека увидела!»

И вся эта сцена, когда неистовый Рогожин, ее будущий убийца, принес сто тысяч за право ею обладать!

«Ну, так слушай же, Ганя, я хочу на твою душу в последний раз посмотреть; ты меня сам целых три месяца мучил; теперь мой черед. Видишь ты эту пачку, в ней сто тысяч! Вот я ее сейчас брошу в камин, в огонь, вот при всех, все свидетели!

Как только огонь обхватит ее всю – полезай в камин, но только без перчаток, с голыми руками, и рукава отверни, и тащи пачку из огня! Вытащишь – твоя, все сто тысяч твои! Капельку только пальчики обожжешь.

Да ведь сто тысяч, подумай! Долго ли выхватить!

А я на душу твою полюбуюсь, как ты за моими деньгами в огонь полезешь. Все свидетели, что пачка будет твоя!

А не полезешь, так и сгорит; никого не пущу.

Прочь! Все прочь! Мои деньги! Я их за ночь у Рогожина взяла.

– Мои ли деньги, Рогожин?

– Твои, радость! Твои, королева!

– Ну, так все прочь, что хочу, то и делаю! Не мешать! Фердыщенко, поправьте огонь!

– Э-эх! – крикнула Настасья Филипповна, схватила каминные щипцы, разгребла едва тлевшие полена и, чуть только вспыхнул огонь, бросила на него пачку. Крик раздался кругом; многие даже перекрестились.

– Ганя, чего же ты стоишь? Не стыдись! Полезай! Твое счастье!

Она стояла у самого камина и ждала, не спуская с Гани огненного пристального взгляда.

– Эй, сгорят, тебя же застыдят, – кричала ему Настасья Филипповна, – ведь после повесишься, я не шучу!

Огонь, вспыхнувший вначале между двумя дотлевавшими головнями, сперва было потух, когда упала на него и придавила его пачка. Но маленькое синее пламя еще цеплялось снизу за один угол нижней головешки. Наконец тонкий, длинный язычок огня лизнул и пачку, огонь прицепился и побежал вверх по бумаге по углам, и вдруг вся пачка вспыхнула в камине, и яркое пламя рванулось вверх».

В общем, я согласен с Афанасием Ивановичем: «Я вам говорил, что колоритная женщина».

* * *

Не хочу тут устраивать литературный салон, но, говоря о литературе, не упомянуть Льва Николаевича Толстого невозможно и просто неприлично.

Та же школьная «вакцина» от него отложила реальное знакомство на годы. Как я мучился тогда над четырьмя томами великого романа и как я вчитываюсь в каждую букву теперь!

«Xa, xa, xa! – смеялся Пьер.

– Не пустил меня солдат. Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого – меня? Меня? Меня – мою бессмертную душу! Xa, xa, xa!»

«Неужели и меня возьмут? Что это за люди? – все думал Ростов, не веря своим глазам. – Неужели французы?» Он смотрел на приближавшихся французов, и, несмотря на то, что за секунду скакал только затем, чтобы настигнуть этих французов и изрубить их, близость их казалась ему теперь так ужасна, что он не верил своим глазам. «Кто они? Зачем они бегут? Неужели ко мне? Неужели ко мне они бегут? И зачем? Убить меня? Меня, кого так любят все?»

А как медицински точно показана сцена с умирающим князем Андреем!

«Князь Андрей не только знал, что он умрет, но он чувствовал, что он умирает, что он уже умер наполовину. Он испытывал сознание отчужденности от всего земного и радостной и странной легкости бытия. Он, не торопясь и не тревожась, ожидал того, что предстояло ему. То грозное, вечное, неведомое и далекое, присутствие которого он не переставал ощущать в продолжение всей своей жизни, теперь для него было близкое и – по той странной легкости бытия, которую он испытывал, – почти понятное и ощущаемое.

Болезнь его шла своим физическим порядком, но то, что Наташа называла: это сделалось с ним, случилось с ним два дня перед приездом княжны Марьи. Это была та последняя нравственная борьба между жизнью и смертью, в которой смерть одержала победу».

«Войну и мир» я кое-как в школе еще одолел, а вот «Анну Каренину» – нет. Сюжет, пересказанный тысячи раз, больше не интриговал совсем! И только потом, прочитав наконец книгу, я увидел, что сюжет Анна-Вронский там далеко не основной!

Он как раз примитивен и распространен. Если бы не страсти типа попытки самоубийства Вронского, мистики предвидения жуткой смерти под поездом и невероятного благородства Каренина – была бы и вовсе заурядная история. Но там главное – внутренние поиски смысла жизни, веры и гармонии.

Я могу перечислить еще множество страниц любимых писателей. Сомерсет Моэм, Ирвинг Шоу, Хемингуэй – это родные мне люди. Иностранные, русские – мысль не имеет национальностей!

Вот Куприн. Даже если бы он написал только один «Поединок», то он бы и так вошел в когорту великих писателей.

* * *

Ну, а Чехов? Чехов! Более точных, едких, грустных и веселых рассказов я ни у кого не читал. Один только «О бренности» чего стоит!

«Надворный советник Семен Петрович Подтыкин сел за стол, покрыл свою грудь салфеткой и, сгорая нетерпением, стал ожидать того момента, когда начнут подавать блины… Перед ним, как перед полководцем, осматривающим поле битвы, расстилалась целая картина. Посреди стола, вытянувшись во фронт, стояли стройные бутылки. Тут были три сорта водок, киевская наливка, шатолароз, рейнвейн и даже пузатый сосуд с произведением отцов бенедиктинцев. Вокруг напитков в художественном беспорядке теснились сельди с горчичным соусом, кильки, сметана, зернистая икра (3 руб. 40 коп. за фунт), свежая семга и проч. Подтыкин глядел на все это и жадно глотал слюнки… Глаза его подернулись маслом, лицо покривило сладострастьем…

– Ну, можно ли так долго? – поморщился он, обращаясь к жене. – Скорее, Катя!

Но вот, наконец, показалась кухарка с блинами… Семен Петрович, рискуя ожечь пальцы, схватил два верхних, самых горячих блина и аппетитно шлепнул их на свою тарелку. Блины были поджаристые, пористые, пухлые, как плечо купеческой дочки… Подтыкин приятно улыбнулся, икнул от восторга и облил их горячим маслом. Засим, как бы разжигая свой аппетит и наслаждаясь предвкушением, он медленно, с расстановкой обмазал их икрой. Места, на которые не попала икра, он облил сметаной… Оставалось теперь только есть, не правда ли? Но нет!.. Подтыкин взглянул на дела рук своих и не удовлетворился… Подумав немного, он положил на блины самый жирный кусок семги, кильку и сардинку, потом уж, млея и задыхаясь, свернул оба блина в трубку, с чувством выпил рюмку водки, крякнул, раскрыл рот…

Но тут его хватил апоплексический удар».

А потому что тянуть не надо! Лучшее – всегда враг хорошего.

Или знаменитое «Пари». Когда-то мельком прочитал этот короткий рассказ, но он так и сидит во мне, вот его как раз и можно было назвать «О бренности»!

Богатый банкир в компании затеял спор – что правильнее: смертная казнь или пожизненное заточение. И вот что последовало:

«Поднялся оживленный спор. Банкир, бывший тогда помоложе и нервнее, вдруг вышел из себя, ударил кулаком по столу и крикнул, обращаясь к молодому юристу:

– Неправда! Держу пари на два миллиона, что вы не высидите в каземате и пяти лет.

– Если это серьезно, – ответил ему юрист, – то держу пари, что высижу не пять, а пятнадцать.

– Пятнадцать? Идет! – крикнул банкир. – Господа, я ставлю два миллиона!

– Согласен! Вы ставите миллионы, а я свою свободу! – сказал юрист».

И это дикое, бессмысленное пари состоялось! Банкир, не знавший тогда счета своим миллионам, избалованный и легкомысленный, был в восторге от пари…

И вот прошло 15 лет. Узник высидел! А банкир к этому времени окончательно разорился.

«…Старик-банкир вспоминал все это и думал:

“Завтра в 12 часов он получает свободу. По условию, я должен буду уплатить ему два миллиона. Если я уплачу, то все погибло: я окончательно разорен…”

Пятнадцать лет тому назад он не знал счета своим миллионам, теперь же он боялся спросить себя, чего у него больше – денег или долгов? Азартная биржевая игра, рискованные спекуляции и горячность, от которой он не мог отрешиться даже в старости, мало-помалу привели в упадок его дела, и бесстрашный, самонадеянный, гордый богач превратился в банкира средней руки, трепещущего при всяком повышении и понижении бумаг.

– Проклятое пари! – бормотал старик, в отчаянии хватая себя за голову. – Зачем этот человек не умер? Ему еще сорок лет. Он возьмет с меня последнее, женится, будет наслаждаться жизнью, играть на бирже, а я, как нищий, буду глядеть с завистью и каждый день слышать от него одну и ту же фразу: “Я обязан вам счастьем моей жизни, позвольте мне помочь вам!” Нет, это слишком! Единственное спасение от банкротства и позора – смерть этого человека!»

И банкир пошел узника убивать!

Он увидел спящего сидя за столом худого и бледного человека.

«…Жалкий человек! – подумал банкир. – Спит и, вероятно, видит во сне миллионы! А стоит мне только взять этого полумертвеца, бросить его на постель, слегка придушить подушкой, и самая добросовестная экспертиза не найдет знаков насильственной смерти. Однако прочтем сначала, что он тут написал”.

Банкир взял со стола лист и прочел следующее:

“Завтра в 12 часов дня я получаю свободу и право общения с людьми. Но прежде, чем оставить эту комнату и увидеть солнце, я считаю нужным сказать вам несколько слов…

Ваши книги дали мне мудрость. Все то, что веками создавала неутомимая человеческая мысль, сдавлено в моем черепе в небольшой ком. Я знаю, что я умнее всех вас.

И я презираю ваши книги, презираю все блага мира и мудрость. Все ничтожно, бренно, призрачно и обманчиво, как мираж…

Чтоб показать вам на деле презрение к тому, чем живете вы, я отказываюсь от двух миллионов, о которых я когда-то мечтал, как о рае, и которые теперь презираю. Чтобы лишить себя права на них, я выйду отсюда за пять часов до условленного срока и таким образом нарушу договор…”

Прочитав это, банкир положил лист на стол, поцеловал странного человека в голову, заплакал и вышел из флигеля. Никогда в другое время, даже после сильных проигрышей на бирже, он не чувствовал такого презрения к самому себе, как теперь. Придя домой, он лег в постель, но волнение и слезы долго не давали ему уснуть…»

Закончу главу словами Евтушенко: «Слава Богу, есть литература – главная история Руси!»

Вот такими строками хотел закончить главу про мое увлечение литературой.

Но как алкоголика тянет к бутылке, так и я не могу остановиться.

* * *

Давайте закончим моим любимым рассказом О’Генри «Последний лист».

Девушка глубокой Нью-Йоркской дождливой осенью заболела тяжелой пневмонией. Она мечтала стать художницей, но все шло очень туго. Комнатка на двоих с подругой в многоквартирном бедном доме, где запахи кухни и множество людей. Среди них, впрочем, был и настоящий художник – старик Берман, спившийся неудачник. Иногда он приходил навещать девушку и все грозился, что он еще создаст всей шедевр, к которому шел всю жизнь.

Девушке стало хуже, она не вставала с кровати и не отрываясь смотрела в окно.

«Глаза Джонси были широко открыты. Она смотрела в окно и считала – считала в обратном порядке.

– Двенадцать, – произнесла она, и немного погодя: – одиннадцать, – а потом: – десять и девять, – а потом: – восемь и семь, – почти одновременно.

Сью посмотрела в окно. Что там было считать? Был виден только пустой, унылый двор. Старый-старый плющ с узловатым, подгнившим у корней стволом заплел до половины кирпичную стену. Холодное дыхание осени сорвало листья с лозы, и оголенные скелеты ветвей цеплялись за осыпающиеся кирпичи.

– Что там такое, милая? – спросила Сью.

– Шесть, – едва слышно ответила Джонси. – Теперь они облетают быстрее. Три дня назад их было почти сто. Голова кружилась считать. А теперь это легко. Вот и еще один полетел. Теперь осталось только пять.

– Чего пять, милая? Скажи своей Сьюди.

– Листьев. На плюще. Когда упадет последний лист, я умру. Я это знаю уже три дня. Разве доктор не сказал тебе?»

Сью зашла зачем-то к старику Берману и рассказала ему, что происходит.

«Сью рассказала старику про фантазию Джонси и про свои опасения насчет того, как бы она, легкая и хрупкая, как лист, не улетела от них, когда ослабнет ее непрочная связь с миром. Старик Берман, чьи красные глаза очень заметно слезились, раскричался, насмехаясь над такими идиотскими фантазиями.

– Что! – кричал он. – Возможна ли такая глупость – умирать оттого, что листья падают с проклятого плюща! Первый раз слышу.

После проливного дождя и резких порывов ветра, не унимавшихся всю ночь, на кирпичной стене еще виднелся один лист плюща – последний!

– Это последний, – сказала Джонси. – Я думала, что он непременно упадет ночью. Я слышала ветер. Он упадет сегодня, тогда умру и я»

Наступило утро – о чудо! – лист оставался на месте.

«Джонси долго лежала, глядя на него. Потом позвала Сью…

– Я была скверной девчонкой, Сьюди, – сказала Джонси. – Должно быть, этот последний лист остался на ветке для того, чтобы показать мне, какая я была гадкая. Грешно желать себе смерти. Теперь ты можешь дать мне немножко бульона, а потом молока с портвейном…»

Пришел доктор и зафиксировал, как мы сегодня говорим, четкую положительную динамику.

«Шансы равные, – сказал доктор, пожимая худенькую, дрожащую руку Сью. – При хорошем уходе вы одержите победу. А теперь я должен навестить еще одного больного, внизу. Его фамилия Берман. Кажется, он художник. Тоже воспаление легких. Он уже старик и очень слаб, а форма болезни тяжелая…»

А через пару дней к уже совершенно окрепшей Джонси подошла Сью.

«Мне надо кое-что сказать тебе, белая мышка, – начала она. – Мистер Берман умер сегодня в больнице от воспаления легких. Он болел всего только два дня. Утром первого дня швейцар нашел бедного старика на полу в его комнате. Он был без сознания. Башмаки и вся его одежда промокли насквозь и были холодны, как лед. Никто не мог понять, куда он выходил в такую ужасную ночь. Потом нашли фонарь, который все еще горел, лестницу, сдвинутую с места, несколько брошенных кистей и палитру с желтой и зеленой красками. Посмотри в окно, дорогая, на последний лист плюща. Тебя не удивляло, что он не дрожит и не шевелится от ветра? Да, милая, это и есть шедевр Бермана – он написал его в ту ночь, когда слетел последний лист».

Я очень рад и горжусь, что сын и дочь с детства приучены к чтению. Я могу поговорить с сыном о Достоевским, о древних философах, о поэзии Гумилева.

Бывает трудно порой отвечать на вопросы дочки о литературе и философии, обсуждать с ней Бердяева, Марка Аврелия или Макиавелли. Когда мы ездили с ней на Кольский полуостров на снегоходах, жили в вагончиках, занесенных снегом, она взяла с собой довольно толстый томик Монтеня.