Следующее, что, по моему мнению, мешает нам идти вперед, – это глупость. Это, в принципе, спорный постулат.
Как мне недавно сказала одна девушка: «Как я хотела бы быть глупой и красивой!»
Почитайте «Похвалу глупости» Эразма Роттердамского. Коротенькое произведение, не пожалеете.
«В глупости женщины – высшее блаженство мужчины» (И это написал монах, давший обет безбрачия! А так глубоко в теме!) И далее: «Внешняя красота, которую они справедливо ставят превыше всего на свете и с помощью которой самих тиранов подчиняют своей тирании».
Получается, за 500 лет ничего не изменилось!
Еще немного из «Похвалы глупости». Речь идет от имени Глупости, вот ее монолог.
«Ссылаюсь на свидетельство прославленного Софокла, который воздал мне (Глупости) следующую красноречивую хвалу: “Блаженна жизнь, пока живешь без дум”.
Я же (Глупость), оставив человека самим собою, лишь возвращаю его к лучшей и счастливейшей поре жизни. Если бы смертные удалялись от всякого общения с мудростью и проводили всю жизнь свою в моем обществе, не было бы на свете ни одного старца, но все наслаждались бы вечной юностью. Взгляните на этих тощих угрюмцев, которые предаются либо изучению философии, либо иным трудным и скучным занятиям. Не успев стать юношами, они уже состарились. Заботы мышления опустошили их души, иссушили жизненные соки. А мои дурачки, напротив того, – гладенькие, беленькие, с холеной шкуркой, настоящие акарнанские свинки, никогда не испытают они тягот старости, ежели только не заразятся ею, общаясь с умниками. Не дано человеку быть всегда и во всем счастливым. Недаром, однако, учит нас народная пословица, что одна только глупость способна удержать быстро бегущую юность и отдалить постылую старость».
Про «тощих угрюмцев» сильно сказано! Но вот этими «гладенькими, беленькими, с холеной шкуркой» тоже быть противно.
Кстати, сошлюсь на мнение женщин: самое сексуальное в мужчине – мозги! Все-таки ум – это то, что делает все остальное (внешность, голос, манеры) многократно привлекательнее.
Жить тупой красивой обезьянкой, на мой взгляд, унизительно. Ну, да Бог с ними, глупыми и красивыми.
У нас у всех разная степень интеллектуального развития, и мы все порой тупим. (И кстати, Эразм прав: без определенного буфера беззаботности – а это вариант глупости – и точно станешь «тощим угрюмцем»!)
Другое дело, когда глупость у тебя висит гирями на ногах.
Мозг, как и мышцы, надо развивать! И его можно развить так же, как из худенького мальчика сделать чемпиона. Я не верю в существование безнадежно глупых людей, просто никто не позаботился подобрать к ним ключик.
Одна из проблем – глупый человек доволен собой и своей жизнью, а если недоволен, то завидует.
Более того, он доволен жизнью в окружении умных, он питается за их счет. Как только останется с жизнью один на один, он доволен ей не будет. Глупый – это всегда паразит на умном.
В известной детской песенке поется: «На дурака не нужен нож: / Ему немного подпоешь / И делай с ним, что хошь!» Так вот, это, как правило, не так. Представьте такого в своей семье или в компании. Тут, как в горах: равнение на самого слабого (иначе он отстанет). Так что это дурак будет с тобой делать «что хошь». А ты будешь под него подстраиваться.
Как отличить глупого человека от умного? Не всегда это просто: глупые научились мимикрировать. Так вот: глупый знает все, умный знает, что ничего не знает.
Лекарства от глупости по определению нет. Но таких идеологических глупцов все-таки мало, много неразвитых.
Лекарство от глупости, от недоразвитости – книги. Самый большой долг родителей перед ребенком после обеспечения жизнедеятельности – привить ему любовь к чтению. Да, гаджеты и видеоигры – мощные конкуренты чтению, но вспомните, как я в начале книги рассказывал, что все известные произведения сначала услышал в пересказе моего деда.
Все можно, это труд, да труд. Но если вы на себя его возьмете, вы, несомненно, измените будущую жизнь детей. Даже если книги не отточат мозг человека до желательной остроты, они научат его действовать в той или иной ситуации, дадут модель поведения.
Отвлекусь на личный пример. Я очень много читал и читаю. Но далеко не все книги затронули меня, оказали влияние на модель моего поведения. Расскажу о Николае Степановиче Гумилеве.
Когда-то я написал эссе о нем, приведу его здесь полностью. Что-то из этого здесь уже звучало, но, уж не обессудьте, повторюсь.
Я оказался на берегу озера Чад раньше, чем открыл для себя Николая Степановича Гумилева. Во времена моей юности он был запрещен. Как же – царский офицер, можно сказать, белогвардеец, расстрелянный за участие в заговоре против советской власти! И вообще, стихами я увлекся значительно позже. Оказывается, и до поэзии надо дозреть.
Озеро Чад – коричневая вода, жара, насекомые, а он:
На таинственном озере Чад
Посреди вековых баобабов
Вырезные фелуки стремят
На заре величавых арабов…
Я долго прожил в Африке и свидетельствую: Н. Гумилев понял душу этого континента, как никто! Только влюбленный в Африку, в женщину и жизнь мог написать такое:
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далеко, далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.
Ему грациозная стройность и нега дана,
И шкуру его украшает волшебный узор,
С которым равняться осмелится только луна,
Дробясь и качаясь на влаге широких озер.
Вдали он подобен цветным парусам корабля,
И бег его плавен, как радостный птичий полет.
Я знаю, что много чудесного видит земля,
Когда на закате он прячется в мраморный грот.
Действительно, как объяснить то, что ты видел и чувствовал, что есть другой мир, где живешь другими образами, где иное время, иные люди, иные звери, иные озера, иная жизнь?! Как объяснить это другим, когда и самого иной раз быт и бег по кругу вгоняют в депрессию?..
Я знаю веселые сказки таинственных стран
Про черную деву, про страсть молодого вождя,
Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.
И как я тебе расскажу про тропический сад,
Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…
– Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.
Когда я читаю его строки, посвященные африканским путешествиям, мне кажется, что это я их написал или продиктовал, – это же мои мысли и чувства! И даже детали моей африканской биографии!
Я пробрался вглубь неизвестных стран,
Восемьдесят дней шел мой караван;
Цепи грозных гор, лес, а иногда
Странные вдали чьи-то города,
И не раз из них в тишине ночной
В лагерь долетал непонятный вой.
Мы рубили лес, мы копали рвы,
Вечерами к нам подходили львы.
Но трусливых душ не было меж нас,
Мы стреляли в них, целясь между глаз.
Древний я отрыл храм из-под песка,
Именем моим названа река,
И в стране озер пять больших племен
Слушались меня, чтили мой закон.
И мы с геологами так по месяцу ходили по неизведанным местам, и львы подходили и ревели, и банды рыскали… А как-то раз (писал об этом выше) убили леопарда. Случайно, правда: стреляли ночью на отблеск фар в глазах, думали, антилопа. Подошли – а там смертельно раненый леопард рычит и скалит желтые клыки.
История с леопардом получила мрачное продолжение. Но я про это уже рассказывал выше. Могу только добавить, что прошли годы, а мое сердце все еще там, во сне постоянно вижу эту красную землю и красные же цветущие акации.
Я, верно, болен: на сердце туман,
Мне скучно все, и люди, и рассказы,
Мне снятся королевские алмазы
И весь в крови широкий ятаган!
…Молчу, томлюсь, и отступают стены:
Вот океан весь в клочьях белой пены,
Закатным солнцем залитый гранит
И город с голубыми куполами,
С цветущими жасминными садами,
Мы дрались там… Ах, да! Я был убит.
Я много времени пробыл с местными африканскими крестьянами, много лет лечил именно их. Думаю, что не ошибусь, если скажу, что они меня любили. Во всяком случае, домик, в котором я жил, не обчистили ни разу, тогда как все белые специалисты расставались со всем своим имуществом много раз.
Я служил пять лет у богача,
Я стерег в полях его коней,
И за то мне подарил богач
Пять быков, приученных к ярму.
Одного из них зарезал лев,
Я нашел в траве его следы,
Надо лучше охранять крааль,
Надо на ночь зажигать костер.
А второй взбесился и бежал,
Звонкою ужаленный осой,
Я блуждал по зарослям пять дней,
Но нигде не мог его найти.
Двум другим подсыпал мой сосед
В пойло ядовитой белены,
И они валялись на земле
С высунутым синим языком.
Заколол последнего я сам,
Чтобы было, чем попировать
В час, когда пылал соседский дом
И вопил в нем связанный сосед.
Путешественник, охотник, солдат, поэт и донжуан, как же он мне близок по духу! Мне всегда тяжело в президиумах, на собраниях, приемах, банкетах. Ненавижу галстуки и костюмы!
Да, я знаю, я Вам не пара,
Я пришел из другой страны,
И мне нравится не гитара,
А дикарский напев зурны.
Не по залам и по салонам,
Темным платьям и пиджакам —
Я читаю стихи драконам,
Водопадам и облакам.
Я люблю – как араб в пустыне
Припадает к воде и пьет,
А не рыцарем на картине,
Что на звезды смотрит и ждет.
И умру я не на постели,
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще…
А как он умел любить! Любовь к женщине пронизывает все его стихи! Женщины были разные, но любил он их всех. И ни одну не бросил – они уходили сами, поняв, что быть рядом с такой мятущейся душой совсем непросто. И потом всю жизнь об этом жалели. Одна из них – Анна Ахматова – написала:
Не бывать тебе в живых,
Со снегу не встать.
Двадцать восемь штыковых,
Огнестрельных пять.
Горькую обновушку
Другу шила я.
Любит, любит кровушку
Русская земля…
А горечь от женского непостоянства у Гумилева вылилась в сонет «Умный дьявол» (1905–1906):
Мой старый друг, мой верный Дьявол,
Пропел мне песенку одну:
– Всю ночь моряк в пучине плавал,
А на заре пошел ко дну.
Вокруг вставали волны-стены,
Спадали, вспенивались вновь,
Пред ним неслась, белее пены,
Его великая любовь.
Он слышал зов, когда он плавал:
«О, верь мне, я не обману»…
– Но помни, – молвил умный Дьявол, —
Он на заре пошел ко дну.
И все-таки каждую он вводил в свой мир:
Уедем, бросим край докучный
И каменные города,
Где Вам и холодно, и скучно,
И даже страшно иногда…
…В горах, где весело, где ветры
Кричат, рубить я стану лес:
Смолою пахнущие кедры,
Платан, встающий до небес.
Я буду изменять движенье
Рек, льющихся по крутизне,
Указывая им служенье,
Угодное отныне мне.
А Вы, Вы будете с цветами,
И я Вам подарю газель
С такими нежными глазами,
Что кажется, поет свирель;
Иль птицу райскую, что краше
И огненных зарниц, и роз,
Порхать над темно-русой Вашей
Чудесной шапочкой волос.
Когда же смерть, грустя немного,
Скользя по роковой меже,
Войдет и станет у порога, —
Мы скажем смерти: «Как, уже?»
И, не тоскуя, не мечтая,
Пойдем в высокий Божий рай,
С улыбкой ясной узнавая
Повсюду нам знакомый край.
Насмешница-судьба перечеркнула жизнь такого человека на взлете. «Кто кончил жизнь трагически – тот истинный Поэт!» – сказал Владимир Высоцкий:
С меня при цифре 37 в момент слетает хмель,
Вот и сейчас как холодом подуло:
Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль
и Маяковский лег виском на дуло!»
Вот и Гумилеву на время ареста было всего 35. Не помог ему авантюрист и чекист Яков Блюмкин – тот самый «человек, среди толпы народа / Застреливший императорского посла…» (Н. Гумилев «Мои читатели»).
И роковая женщина-комиссар из «Оптимистической трагедии» («Ну?! Кто еще хочет попробовать комиссарского тела?!») – в реальной жизни красавица-революционерка Лариса Рейснер, когда-то страстно любившая Поэта, тоже ничего сделать не смогла. Как и другие.
А ведь было «много их, сильных, злых и веселых, / Убивавших слонов и людей, / Умиравших от жажды в пустыне, / Замерзавших на кромке вечного льда», которые ценили своего Поэта и пытались как-то помочь.
Но монстр репрессивной машины – это не слон, его так просто не убьешь, он сам требовал крови, крови и крови, и эти пока еще тонкие ручейки скоро сольются в океан!
«В красной рубашке с лицом, как вымя, / Голову срезал палач и мне, / Она лежала вместе с другими / Здесь, в ящике скользком, на самом дне» (Н. Гумилев «Заблудившийся трамвай»).
Не защитил «конквистадора в панцире железном» этот самый поэтический панцирь от нагановской пули палача!
Мальчик, который когда-то бегал вместе с моим дедом по ступенькам Первой Тифлисской гимназии, написал:
Та страна, что могла быть раем,
Стала логовищем огня,
Мы четвертый день наступаем,
Мы не ели четыре дня.
Но не надо яства земного
В этот страшный и светлый час,
Оттого что Господне слово
Лучше хлеба питает нас.
И залитые кровью недели
Ослепительны и легки.
Надо мною рвутся шрапнели,
Птиц быстрей взлетают клинки…
…И так сладко рядить Победу,
Словно девушку, в жемчуга,
Проходя по дымному следу
Отступающего врага.
И там же пророческое:
…Я кричу, и мой голос дикий —
Это медь ударяет в медь.
Я, носитель мысли великой,
Не могу, не могу умереть!
Он и не умер! Он и сегодня мог бы с полным правом сказать, в настоящем и будущем времени:
Но когда вокруг свищут пули
Когда волны ломают борта,
Я учу их, как не бояться,
Не бояться и делать, что надо.
И когда женщина с прекрасным лицом,
Единственно дорогим во Вселенной,
Скажет: я не люблю вас,
Я учу их, как улыбнуться,
И уйти, и не возвращаться больше.
А когда придет их последний час,
Ровный красный туман застелет взоры,
Я научу их сразу припомнить
Всю жестокую, милую жизнь,
Всю родную, странную землю,
И, представ перед ликом Бога
С простыми и мудрыми словами,
Ждать спокойно Его суда.