Работая во Франции, я мечтал получить медицинское образование в Америке. Я столько повидал американских госпиталей, что буквально жаждал узнать все изнутри. Я видел, что американская медицина работает совсем по другому принципу, нежели российкая или французская. Все свободное время я штудировал медицинские книги на английском языке, купленные тут же, в Париже.
Поехал в США сдавать медицинские экзамены прямо из Парижа, сразу по окончании своего контракта. Получил туристическую визу, по которой можно было жить в Америке до полугода (в зависимости от настроения иммиграционного офицера на въезде в аэропорту JFK), позвонил знакомым на Брайтон, чтобы присмотрели нам квартиру, прикинул, что заработанного мне на полгода жизни там хватит. А там, если сдам экзамены, то вернусь домой оформлять обменную визу J-1, необходимую для получения резидентуры (интернатуры) и права на работу, либо уже прощусь с мечтой об американском медицинском образовании.
Если бы я знал, что меня ждет впереди!
В США признают российский медицинский диплом, поэтому есть возможность сдать сертификационные экзамены наравне с окончившими медицинскую школу в США. Наравне – это значит, твои знания должны соответствовать американским стандартам, естественно, на английском языке. За все курсы медицинского института, начиная с базы – анатомии, биохимии, физиологии, гистологии и проч.
Кстати, диплом юриста там не признают, и наши адвокаты, желающие работать в Америке, вынуждены проходить полностью все курсы юридического института очно – никаких экзаменов экстерном, как у врачей.
Я все это знал заранее, но надеялся на свои знания и опыт. Все-таки я попал в Америку доктором с почти двадцатилетним медицинским стажем. Кандидатом наук. У меня были свои ученики. Короче, считал себя достаточно грамотным врачом. Но это только я так считал.
Готовиться не стал, решил сразу выйти на экзамены, думая, что если и не сдам с первого раза, то хоть наберу приличный балл. И посмотрю, что же это за экзамены такие.
Открыл экзаменационные бумаги, увидел около 700 вопросов, на которые надо ответить за три часа.
И с удивлением обнаружил, что там о привычных и распространенных вещах, таких как инфаркт миокарда, пневмония, язва желудка, речь не идет. Экзаменационные вопросы представляли собой ситуации, из которых не сразу найдешь выход. Прилагались четыре варианта ответа, надо выбрать правильные. Но я порой не очень понимал, о чем идет речь. Хотя бывали и простые, например, как должна пристегиваться в автомобиле беременная женщина.
Я экзамен с первого раза не сдал, но сходил не зря! Во-первых, понял, что от меня не требуют фундаментальных знаний, которые помогали мне всю жизнь. Тут что-то другое, тут надо иметь другое медицинское мышление, совсем по-другому расставлены акценты.
Во-вторых, я увидел, что американец тратит на то, чтобы прочитать вопрос, 50 секунд. А мы должны за 40 секунд прочитать, принять решение и ответить. Значит, тут какая-то ловушка! Ведь если я буду каждый вопрос читать до конца, то не успею сдать экзамен.
Вопросы умышленно раздуты совершенно не нужной отвлекающей информацией. Американцы ее так и называют: red herring – «красная селедка», значит, тут должна быть какая-то система ключевых слов («Здесь должен быть подземный ход!» – фраза Чёрного Абдуллы из фильма «Белое солнце пустыни»). Поэтому я начал создавать для себя систему ключевых слов. Я не читал весь вопрос, а просто искал возраст пациента и основной симптом. Например, если пожилой человек с кровавым поносом, ищи в ответе ишемический колит.
Стал всерьез готовиться. Напоминаю: у меня в запасе только шесть месяцев, и один уже прошел. Сидел четыре месяца по 12 часов в день без выходных семь дней в неделю. Не преувеличиваю! Довел до совершенства мою систему ключевых слов. Написал их связки на листочках и расклеил в туалете – не хотел терять ни минуты.
Проблема еще и в том, что просто сдать экзамены совершенно недостаточно, надо сдать их с хорошим баллом. Только тогда есть надежда получить место в резидентуре.
Для нашего человека, воспитанного на шпионских романах, слово «резидентура» имеет совсем другое значение. В посольстве «резидентурой» называют понятные службы. Когда я, уже поступив, позвонил друзьям в Париж в посольство, и на их вопрос: «Ты где?» – ответил: «В Америке, в резидентуре», – то в ответ получил глубокое молчание. Пришлось быстро объяснять, что это просто интернатура.
Засада в том, что проходной балл 75. И если ты его получил, то пересдавать, чтобы улучшить результат, нельзя. Сдал, и все. Но с таким баллом тебя ни один госпиталь не возьмет: конкуренция огромная! Люди месяцами ходят по собеседованиям. Предпочтение отдается белым американцам. Я не могу сказать, что это расовая дискриминация, просто в первую очередь берут белых выпускников престижных школ. Это очень важно: если госпиталь начинает брать индийцев, русских и прочих иностранцев, его рейтинг падает. Выпускники медицинских школ не рвутся в госпиталь, где работают иностранцы. Поэтому нас, приезжих, принимают только в крупные госпитали, работающие по типу скорой помощи. Сюда не очень хотят идти работать, здесь надо пахать, пахать и пахать. Поэтому сюда берут дешевых «рабов», которые взамен получают американскую медицинскую лицензию и незаменимый опыт.
Но и тут надо иметь результат по всем экзаменам не менее 80 баллов. Вот этот минимум я и набрал.
Теперь оставалось самое главное – найти резидентуру. Я разослал свои резюме во все четыреста программ терапевтического профиля по всей Америке. И получил всего шесть приглашений на интервью. Это было мало, отчаянно мало! Шанс получить место бывает при двадцати интервью, у меня в три раза меньше.
Первое интервью в Балтиморе прошло явно неудачно. Как и в Чикаго. Я сам чувствовал, что был бледен и неубедителен.
И вот приглашение в скоропомощный госпиталь Нью-Йорка. Нас загнали в полуподвальное помещение с аудиториями. Сижу, смотрю на соперников. Все мужчины и три четверти из них индусы. В Америке вообще половина врачей в скоропомощных госпиталях – индусы. Они еще дома нацелены на работу в США, готовятся по американским учебникам и, естественно, на английском языке.
Собеседование длилось долго, все устали и, конечно же, хотели в туалет. А он оказался на кодовом замке. Только для персонала. Девушка-секретарь сказала, мол, обойдетесь, а если не можете, идите в другой корпус. Все смирились, кроме меня. Я подождал, пока по коридору пройдет человек в белом халате, пошел за ним и подсмотрел код в мужской туалет. И вот, когда подошла моя очередь на собеседование, директор госпиталя стал объяснять, почему я им, собственно, не подхожу: акцент, возраст, оценки и баллы могли бы быть повыше. Я в ответ говорил, что язык подтянется в процессе работы, от возраста, конечно, никуда не деться. Но я именно тот врач, который им нужен!
Он спросил, почему я так думаю? Говорю: «Перед вами начитанные отличники, которым надо еще вырабатывать и вырабатывать рефлексы, а я человек, который быстро соображает во всех ситуациях! Спросите у всех одиннадцати претендентов код доступа в туалет на этом этаже. Никто не знает, а я скажу: 4-5-1». Он засмеялся и взял меня вне конкурса. Так мне помогла моя российская смекалка.
Таким образом я уложился в отпущенные туристической визой полгода.
Вернулся домой в Москву, оформил обменную визу. По условиям этой визы по окончании резидентуры врач обязан вернуться в родную страну минимум на два года. Видимо, чтобы не создавать конкуренцию местным врачам.
Меня это вполне устраивало.
И вот он, мир американской медицины!
Она там строго регламентирована. На все есть схема лечения, которой ты обязан придерживаться. Более того, если при лечении ты делаешь из пяти шагов первый, второй, третий, потом пятый, а после этого возвращаешься к четвертому и тем самым спасаешь пациента, потом будешь отвечать за отступление от стандартов лечения. С этим там очень строго, это серьезный повод для судебного преследования. Аргумент: «Зато я спас человека», – не работает, с тобой будет разбираться суровая комиссия. Если же ты лечишь строго по схеме: один, два, три, четыре, пять, и после этого больной умер, тебе никто слова не скажет. Это нормально – ты же сделал все, что мог! Конечно, нам, не привыкшим к такому подходу, на первый взгляд кажется, что это полный бред. Но поверьте мне: отступление от стандартов иногда действительно может спасти одного, двух, трех человек, но массовое несоблюдение принятых алгоритмов может убить не одну тысячу пациентов. Поэтому стандарты в Штатах обязательны.
Да, американские врачи суховаты, они никогда не пожалеют пациента так, как это сделает наш врач. Они никогда не уделят больному более пятнадцати минут, если только это не вызвано жесткой необходимостью. Они всегда говорят пациенту правду, никогда не будут жалеть и обманывать, так как не видят в этом смысла. Они будут разговаривать очень жестко и, возможно, не станут отвечать на дополнительные вопросы, если сочтут, что все уже сказано. Когда я работал в американском госпитале, то жене и всем своим друзьям говорил, что, похоже, служу на фабрике консервов. В общем-то, это бездушное учреждение, где больные люди – рабочий материал. И с нескрываемой тоской я и наши русскоязычные пациенты, если они попадали в госпиталь, вспоминали наших советских, русских врачей, которые за руку подержат, поговорят, пообещают…
В приемное отделение поступает ко мне бабушка – эмигрантка из России, более того, оказалась моей бывшей соседкой по Красной Пресне! Была в церкви и потеряла сознание. Встревоженные родственники привезли в госпиталь. Входной диагноз – нарушение мозгового кровообращения. Хотя при осмотре неврологического дефицита нет. Зову внучку и говорю:
– Как москвич москвичке, хоть и бывшей, говорю: забирай бабушку и поезжайте домой.
– Почему?
– Да я ее здесь убью! Она старенькая, слабенькая, по-английски не говорит. С таким диагнозом я должен ей сделать КТ, потом присоединить к монитору и через сутки КТ повторить, не считая многих других исследований. Бабушка лежать может не захотеть (соображает уже не очень, кто ей и что будет объяснять, да и языковой барьер…). При попытке встать ее привяжут к кровати. Будут в положении лежа или полусидя кормить с ложечки. Она аспирирует – немного супа или каши попадет в дыхательное горло – вот и тяжелая инфекция легких! А не легких, так мочевая инфекция – ей же мочевой катетер поставят, кто там будет с судном возиться? Пару дней – и сепсис! Сколько таких бабушек я тут перехоронил.
Внучка вняла и забрала бабушку под расписку. Но это я нашей откровенно сказал, американке бы не рискнул!
Вот дежурство в приемном покое. Смесь бардака, пожара и военных действий! (Бывает, выстрел прямо на входе, двери распахиваются, вваливается черный человек и с воплем: «Эта с… меня застрелила!» – падает к моим ногам. А я так и застываю, раскрыв рот!) Так вот, моя очередь быть ответственным, я кручусь, пытаюсь разложить больных по этажам и операционным. Крики, эмоции, ну и, конечно, мат иногда: все равно русского никто не понимает! Вдруг из динамиков слышу свой голос: забыл выключить громкую связь, а тут буря эмоций.
Конечно, эти «нехорошие люди» оставили мне почечную колику и подняли на этаж относительно стабильного больного! Кто же они после этого! Спустя три минуты к стойке проталкивается петербургского вида бабушка и шамкает: «Ой, доктор, как хорошо, что вы русский, а то мы ничего не понимаем, а тут слышим – родная речь!» Было стыдно…
Про особенности русского языка в многоязычной среде.
Ординаторы – многонациональная команда: китайцы, евреи, индусы, русские, англичане, французы. Работаем трудно, по 36 часов, нон-стоп, на износ. Я разговаривал на английском, а вот высказывал, что думаю о некоторых людях и их поступках, на чистом русском, то есть матерном. И вот стоит мне начать высказывать свое мнение: «Да какого… тра-та-та!!» – один интерн-китаец всегда подходил:
– Александр, звал?
– Нет.
Потом ситуация повторилась еще раз и еще. Однажды мне другой коллега говорит:
– А ты знаешь, как зовут этого китайца?
– Нет!
– Как раз наши любимые три буквы. И звучит так же. Это его имя.
Ужас! Ужас эти китайские имена! Мы, конечно, посмеялись. Потом я объяснился с китайским врачом, извинился. Он не обиделся, тоже посмеялся.
Как-то стоим на обходе: заведующий отделением, ординаторы и медсестры. И так получалась, что все шестеро из России. Английский у всех не очень, но по жестким правилам мы должны говорить внутри госпиталя только на нем.
Мне заведующий отделением, Саша Лифшиц из Ленинграда, выговаривает, что я не сделал пациенту КТ. Я ему пытаюсь объяснить, что это не было необходимо и его требование – не что иное, как прикрыть свой тыл (Covering your ass). В ответ он разгорячился и стал кричать: «You, you, don’t пиз…ть!» Ну, я думаю, тут и без перевода понятно!
Именно в Америке я понял, как важно осматривать пациента полностью, независимо от причины, приведшей его к врачу. И следую этому правилу всю жизнь.
Часто мнение о пациенте и его проблемах можно составить уже по тому, как он входит в кабинет, садится и начинает рассказывать.
Вот входит молодая стеснительная девушка, осторожно присаживается и достает из пакета пачку медицинских документов толщиной с «Войну и мир». Десять к одному, что сейчас будут жалобы на плохой желудок или боли в спине, позвоночнике или суставах. И все это окажется соматоформным расстройством, по-старому – психосоматикой. Если приходит молодой человек с такой пачкой документов и рентгенограмм, тут только два варианта: или серьезная, трудно поддающаяся лечению болезнь, или психосоматика. Последняя встречается на несколько порядков чаще.
Похожая ситуация, когда миловидная ухоженная женщина 40+ начинает со слов: «Доктор, только вы можете мне помочь, я совсем измучилась!» Знаю, что почти наверняка речь пойдет о приступах сердцебиения, коме в груди, нехватке воздуха, ознобе, головокружении вплоть до предобморочного состояния. Панические атаки, помноженные на гормональные изменения пременопаузы. Перепробована масса лекарств, действительно плохое самочувствие, но вера в наличие реальной, но не диагностированной пока никем болезни, не дает настроиться на принятие истинного положения вещей и попыток преодолеть его последствия.
Подтянутый мужчина средних лет с выправкой военного – будь настороже, скорее всего, прислала на обследование жена либо тут кожные проблемы, но если такой человек все же пришел к врачу, тут, весьма вероятно, могут встретиться весьма серьезные заболевания, внимание ослаблять нельзя!
Бабушка с палочкой – тут многое зависит от выражения лица и тона, которым она здоровается. Если лицо страдальческое, а голос дрожащий и слабый, тут, скорее всего, хронические боли по всему телу, неэффективное их лечение, наложенные на гипотиреоз (сниженная функция щитовидной железы) или анемию из-за дефицита витамина В12. (Расшифровываю: раз не смогли облегчить боли и посадили бабушку на банальный «Вольтарен®» или напроксен, то ни о гипотиреозе, скорее всего, не подумали, ни о нарушенном всасывании витамина В12, ни о лечении остеопороза.) Если же бабушка спокойно садится, улыбается, извиняется, что замешкалась, ставя сумочку, будь внимательным: речь пойдет о довольно серьезной и комплексной проблеме – давнем диабете, гипертонии, легочном или почечном заболевании. И тут большой шанс, что ты реально сможешь помочь: пациентка не может не находиться на постоянном лечении, а мне еще не приходилось видеть «мультидисциплинарное» лечение, которое не требует коррекции. (Видно, что такая пациентка привыкла ходить по консультациям, что уровень участковой поликлиники давно пройден, а раз не демонстрирует боль и страдание, значит проблема серьезная.)
Опять мужчина под пятьдесят, тучный, бодрый, больше пришел на доктора с экрана воочию посмотреть. Все у него хорошо, по врачам ходить не любит, да и незачем, спина вот болит иногда и жировик, будь он неладен, надо его убирать? Вот тут простор для деятельности – от сочетания факторов риска (повышенные холестерин, глюкоза, мочевая кислота, ферменты печени) до развернутой, но дремлющей до поры болезни. Шанс, что что-то такое будет, – пять к одному.
Больного положено осматривать полностью. Даже если он пришел с банальной головной болью, врач обязан осмотреть все тело, послушать сердце, легкие, проверить лимфоузлы, размеры печени, определить наличие пульсации в ногах, исследовать глазное дно, заглянуть в рот. Так можно выявить на раннем этапе, например, меланому или рак полости рта – симптомов до поры до времени они не вызывают. И сколько больных потом благодарят Бога за то, что не смогли дольше терпеть головную боль и пошли к врачу, который вовремя обнаружил затаившуюся угрозу, хотя с головной болью она как раз связана не была! Но это при условии, что врач выполнит свой долг и осмотрит больного должным образом. Я промолчу про наших врачей, но вот вам американская статистика. Только один врач-терапевт из пяти заглядывает пациенту в рот и только один из четырех, который это все-таки сделал, может правильно интерпретировать то, что он там увидел! В протокол правильного осмотра входит и ректальное исследование. Во-первых, мы проводим экспресс-анализ кала на скрытую кровь. А это самый первый симптом онкологии желудочно-кишечного тракта! И уже потом диагностируем состояние геморроидальных узлов, простаты. Пятьдесят процентов всех опухолей прямой кишки локализуются в пределах досягаемости пальцем врача и таким образом легко могут быть диагностированы. Однако врачу далеко не всегда хочется заниматься пальцевым ректальным исследованием, особенно на дежурстве в госпитале, когда захлестывает вал больных, а ты мечешься, как водовоз на пожаре. В Америке такие «не хочу» не прокатывают! Если ты не сделал, а потом у больного обнаружили рак, то все может кончиться серьезным судебным разбирательством. В главе «ректальный осмотр» должна быть запись: либо описание исследования, либо констатация, что больной от исследования отказался. Причем именно отказался, фальсифицировать не удастся – на обходе заведующий обязательно переспросит пациента. У нас в госпитале был интерн (кстати, тоже русский), у которого процент таких отказов был почти 100 %! Небольшой, худощавый интеллигентный парень, чем он только брал обычно склонных к любому обследованию послушных американцев? Заведующий ворчал, но предъявить ничего не мог – больные в один голос твердили: да-да, отказались. Как-то я не выдержал и спросил его как русский русского: «Откройся мне, ей-богу, с собой в могилу тайну унесу!» В ответ собрат-интерн говорит: «Понимаешь, пару лет назад я перенес тяжелую травму среднего пальца, и он сросся неправильно. Концевая фаланга оказалась сильно деформированная, вот посмотри». Он раскрыл ладонь и показал искалеченный толстый и неправильно сросшийся палец, весь в узлах и каких-то шишках. «Ну вот, – продолжал интерн, – обычно я подхожу к больному и говорю: “Сейчас я проведу ректальное исследование. Объясняю: я должен ввести вам в задний проход палец и ощупать там все вокруг. Вот этот палец”, – и показываю им именно этот монстрообразный палец. Увидев мелькнувший в глазах пациента ужас, тут же добавляю: “Впрочем, вы имеете право от исследования отказаться”. Осечек не бывает!»
Меня до сих пор преследует сон, что я забыл больного в палате, я его не осмотрел! И что он несколько дней лежит без осмотра. А в Америке у меня сон стал явью. Как правило, там двухместные палаты, в которых лежат пациенты разных врачей. Например, одного больного ведет команда Team А, а другого – Team В. И вот однажды ко мне обращается врач из соседней группы. «Александр, там лежит твой больной, неделю лежит, а ты к нему не подходишь!» А там действительно поступил афроамериканец с отравлением и сильным расстройством желудка. Когда он поступил, я прописал ему вливать жидкость по четыре литра в день и не кормить. И все. Думал, что дальше его лечить будет другой врач. Он лежал-лежал, потом поймал какую-то сестру и сказал, что давно уже хочет есть. Она и забила тревогу! Я понимал, что это реально подсудное дело, но быстро сообразил. Пришел к нему в палату, вынул из него капельницу, сказал, что лечение капельницами прошло успешно, он абсолютно здоров, что его сейчас покормят и выпишут. Он был так счастлив!
Многие вещи были непривычны, и мне приходилось перестраивать свои рефлексы. В самом начале резидентуры у меня был пациент с легочной патологией – огромный могучий негр килограммов за 130, достаточно стабильный. Я рутинно проверял у него газы крови: берешь тоненькой иголочкой из артерии на руке пациента кровь, помещаешь шприц в лед – и бегом в лабораторию для определения уровня кислорода и углекислого газа в крови; все нужно сделать очень быстро. Интерн там – самая дешевая и универсальная рабочая сила, медсестра при деле, а ты взял ноги в руки и пошел, не развалишься! Больной – хронический курильщик с хроническим обструктивным заболеванием легких. Поэтому меня не удивляло очень высокое содержание углекислого газа в крови при низком кислороде. Так случилось, что рядом оказался старший доктор, увидел у меня на экране компьютера этот анализ и «заавралил»: «Да как же так, такое высокое содержание углекислого газа, да у него ацидоз, да как же он вообще дышит, надо срочно интубировать!» То есть вставлять в дыхательное горло трубку и подсоединять к аппарату искусственного дыхания. В классическом пособии написано, что показанием к интубации является одна только мысль врача: «А не заинтубировать ли мне больного?» И действительно: если больной плохо дышит, нет времени на раздумья и споры. Сначала интубируй, потом дискутируй; трубку, если что, недолго и вынуть! Поэтому я безропотно подчинился авторитету старшего врача, хотя и подивился: в моем понятии интубация – это для критически больных, задыхающихся пациентов.
Ладно, заходим в палату, и старший доктор начинает объяснять моему пациенту: «При ваших анализах мы вынуждены вам ввести в горло трубку, чтобы вам было легче дышать, вы поняли?» Мой негр испуганно посмотрел, но кивнул. А надо сказать, что интубация – процесс непростой и требует умения и тренировки. Больному запрокидывают голову, в рот и горло вставляют сначала изогнутый металлический полированный клинок (он так и называется), по ложбинке которого вводится дыхательная трубка (у неопытного врача она часто оказывается в пищеводе вместо трахеи). Мой пациент покорно запрокинул голову, но как только увидел над головой блеснувший клинок, который стали запихивать ему в рот, взвыл и стал бороться за жизнь! Я был тогда в расцвете сил, отжимал от груди штангу в 170 кг и поэтому был способен крепко держать его, пока старший врач интубировал! Мы привязали его к кровати, чтобы он не выдернул трубку, но когда я вернулся, то увидел, что мой гигант освободил руку и трубку все-таки выдернул! Злобно зыркал на меня и всем видом давал понять, что больше не дастся! Старший врач сказал, что это непорядок и что интересы пациента требуют интубации. Мы ввели ему лошадиную дозу успокаивающих, интубировали опять. И снова он эту трубку выдернул! К всеобщему облегчению, дежурство этого старшего врача окончилось, и на смену заступил мой соотечественник, уже лет 20 работающий врачом в Америке. Он удивился: «А чего это вы его так загрузили, как он дышать-то сам будет?» Тот пресловутый анализ его не впечатлил: «Так он хроник, он адаптирован к такому уровню углекислого газа! Оставьте человека в покое». Негр мне этих действий так и не простил и все время что-то угрожающе бормотал на гарлемском сленге, когда я к нему приближался.
Наш госпиталь только последние годы стал скоропомощным: после того как этот район Бруклина стал «черным», неблагополучным. Близлежащее гетто расползлось и продолжало захватывать все больше соседних территорий. Благополучный когда-то еврейский район совершенно преобразился – грязь, опасно ходить по улицам, наркоторговля и так далее. Стрельба часто слышна среди бела дня.
В Бруклине вообще огромное количество этнических районов, границы между ними незримые, но очень четкие. Идешь по «черному» району, ловишь на себе удивленные взгляды («Что этот белый тут делает?»), тут даже сломанные куклы валяются черного цвета и с кучерявыми волосами), пахнет жареной рыбой и специями, сворачиваешь за угол – всего метр, а тут поляки: польские надписи, костел, пьяный поляк лежит, прислонившись к стенке… Дальше китайцы, обрывается цепь китайских лавок – и Little Italy (Маленькая Италия) с ее кафе и запахом булочек. Кстати, эта ситуация очень хорошо подмечена в фильме «Брат 2». Преступность в этих районах колоссальная, поэтому полиция здесь очень жесткая, но и она не во все районы суется.
На моей памяти был случай: привозят застреленного полицейского в штатском. Оказывается, он ехал на машине ночью через один такой этнический район и, не справившись с управлением, врезался в столб, и потерял сознание. Местные к нему подошли помочь (наверное, все-таки обокрасть!), полезли в карман и увидели полицейский жетон. Тогда они достали его же служебный «Глок» и выстрелили несчастному в голову…
Поэтому полиция платит тем же: стреляет сразу и на поражение. Не послушаться полицию чревато опасностью немедленно получить пулю в лоб. Тебя остановили? Сиди не шевелясь, положив обе руки на руль, не вздумай лезть в бардачок за документами, пока тебя не попросят сделать это! Я это видел, когда принимал молодую негритянку с тремя пулевыми ранениями: полезла раньше времени за документами, а у полиции рефлекс. Такой, что этим как-то воспользовался один парень, что потом бурно обсуждалось прессой: направил пистолет (игрушечный, как потом оказалось) в сторону проезжавшей полицейской машины. И немедленно получил пулю в лоб! Когда полицейские подошли и обыскали тело, они нашли записку, адресованную «полицейскому офицеру, который меня застрелил». В записке парень объяснил, что давно хотел покончить жизнь самоубийством, но ему не хватало духа совершить задуманное. Поэтому он решил спровоцировать полицию, зная, что уж это сработает наверняка. И даже просил прощения у полиции, что так их подставил.
Бруклинскую преступность я испытал на себе. Шел как-то вечером по довольно приличному району, причем не так и поздно. Шел дождь, в руке зонт, в другой – пакет с двумя бутылками пива (да, пива, я тоже живой человек). Прохожу мимо припаркованной машины, у которой копошатся двое черных, не обращаю на них никакого внимания. Вдруг слышу сзади топот, и меня обгоняет один из них, тычет пистолетом мне в лицо. При этом если бы это был здоровый негр, какими они бывают, и сказал бы грозно: «Гони монету!» – я бы не испугался, отдал бы все, и дело с концом! А тут тощий юнец, глаза бешеные, трясется (не в себе?!), дуло перед моим лицом прыгает, а он напевает (НАПЕВАЕТ!): «Money, money, give me money!» (Деньги, деньги, дай мне деньги!) Я боюсь даже пошевелиться, чтобы не спровоцировать выстрел (а ведь где-то сзади еще второй!), успокаивающим голосом ему говорю: «Все хорошо, не волнуйся, дыши ровно, деньги у меня в куртке, сейчас ты их возьмешь…» (хрен с этими двадцатью долларами, больше все равно не было). Он, продолжая трястись, протягивает руку к указанному карману, достает банкноту и, держа меня на мушке, начинает заходить мне за спину, чтобы вернуться к напарнику. Я также поворачиваюсь, чтобы не потерять контакт с ним глазами: в лицо выстрелить значительно сложнее, чем в спину. Он подошел ко второму, и они оба растворилась в темноте. Спустя три дня в 5 вечера (светло еще!) на берегу канала в Бруклине я услышал выстрел. Вечером в госпитале знакомый полицейский рассказал: нездоровый юнец подошел к старику, который сидел на стульчике и ловил рыбу. Наставил пистолет, потребовал деньги, забрал десятку и тут же выстрелил ему в живот. Так что мне тогда повезло.
Но в госпитале продолжали работать несколько пожилых и очень уважаемых врачей еще с той, благополучной поры. Один из них, доктор Лайон, – легенда мировой кардиологии.
Я читал его блестящие монографии, когда еще работал в Москве в кардиоцентре. Высокий, с седой густой шевелюрой (как мне жалко было спустя годы видеть его истощенного, с лысой головой – последствия химиотерапии от рака легкого). Всегда немногословен, исключительно вежлив.
Как-то на обходе заведующему отделением я докладывал о больном. Беру в руки его ЭКГ, где заключение написано самим доктором Лайоном. И гласит оно: «Мерцательная аритмия».
Там действительно нерегулярный пульс, пленка вообще очень сложная. Но я разглядел на ней так называемые зубцы Р, чего никогда не бывает при мерцательной аритмии. Показываю заведующему: тут не мерцательная аритмия, тут хоть и запутано все, но ритм синусовый! Заведующий аж руками замахал: «Ты что, сам доктор Лайон подписал, тут ошибки не может быть по определению! Тоже мне, умник выискался».
Я настаивал: «Может, пойти и спросить у него самого?»
Заведующий огрызнулся: «Вот сам иди и спрашивай, если не стыдно!» – и долго еще продолжал ворчать что-то про наглецов, которые понаехали…
А я взял и пошел! Постучался в кабинет, зашел, доктор Лайон благожелательно на меня посмотрел: «Что случилось?»
Я и правда чувствовал себя крайне неудобно, ситуация «Слон и Моська».
Я долго мямлил, что я, конечно, мало знаю, но и я был кардиологом в своей стране, а тут на ЭКГ больного вами написано «мерцательная аритмия», но я вижу тут зубцы Р, и не могли бы вы мне объяснить…
Тут он меня прервал: «Где ЭКГ, дайте!» Взял пленку, мельком глянул, достал толстую перьевую ручку, молча перечеркнул написанное им ранее и написал «синусовый ритм». И так же молча протянул ЭКГ мне обратно.
И потом еще рассказывал этот случай на лекциях интернам.
К сожалению, таких врачей у нас было меньшинство. В американских госпиталях царит дедовщина. Там это считается необходимой частью учебного процесса. Старший интерн гоняет своего младшего коллегу, как у нас когда-то в стройбате; доктор или заведующий отделением – ну, это значительно выше Господа Бога! Просьбу там не услышишь, только приказ, если замешкался – промолчу, если сделал не то – язвительные замечания, часто в оскорбительной форме: «Я не понимаю, как ты вообще врачом работал, это у вас в России так принято? Руки-то только в носу ковырять приучены?»
Бывало и хуже. Как-то после моего тяжелого дежурства в реанимации на утренний обход пришел заведующий. Ночь и так была сумасшедшей, а тут этот обход! Тут заведующий видит, что количество выделенной больным жидкости и той, что я ему влил, не совпадает с назначениями (а назначается это так: сколько влил, сколько больной выделил плюс или минус – сколько-то капель в минуту. Надо все время корригировать, но иногда не успеваешь).
Доктор поворачивается к сестре и говорит: «Позовите родственников мистера Смита, я видел их там, в коридоре». Та выходит, а доктор уже мне: «Сейчас они подойдут, и я скажу им, что это именно вы хотели убить их родственника, и только мое вмешательство предотвратило печальный исход!»
Бывшим нашим согражданам доставалось особенно сильно. Иммигранты, с акцентом, одно слово – русские! Те терпели – выхода нет, ко всяким там правам человека не приучены. Но я-то настоящий русский, не иммигрант, по обменной визе, да еще с некоторой частью горячей турецкой крови в жилах.
И когда один стопроцентный американский доктор с польской фамилией стал уж очень активно меня принижать, я ему прилюдно сказал: «Попался бы ты, сука, мне, лейтенанту Красной армии, в Анголе, я бы тебя шлепнул и даже не вспомнил». Это могло закончиться очень плохо, увольнение здесь было бы не самым страшным, вздумай он пожаловаться или кто-то из свидетелей проговорился бы об этом начальству. Но доктор только молча развернулся на каблуках и ушел, а остальные интерны втихаря показывали мне большие пальцы!
Я, кстати, по сей день не понимаю, почему он не пожаловался и спустил мне это. Видимо, просто пожалел, что совершенно нетипично для американца. Наверное, часть славянской крови сработала.
С другим заведующим отделением была не менее драматичная для меня история.
Работал у нас в госпитале очень интеллигентный доктор по имени Чао, американец китайского происхождения. Заведовал нефрологическим отделением и пользовался всеобщим уважением.
Как-то он пришел со своими аспирантами ко мне на обход. Берет историю болезни пациента, смотрит в нее и вдруг начинает раздражаться: «У больного положительный анализ на скрытую кровь, а вы ему даете кроверазжижающее». Пытаюсь объяснить, что человек на постельном режиме, и гепарин дается совсем в малых дозах как профилактика тромбоза, что ситуация под контролем.
Не знаю, что на него в тот день нашло, но тихий и добрый доктор Чао не хочет слушать и начинает просто кричать! Я думаю, никто ни до, ни после не видел доктора Чао кричащим. Тем более в ситуации, когда я более прав, чем он: многоопытный доктор не может этого не понимать. Он удалился со свитой, аспиранты украдкой перешептывались и поглядывали на меня: чем этот русский так допек тишайшего доктора Чао?
Они ушли, а я обиделся. Что-то у меня в голове крутилось, воспоминания о гепарине, низком гемоглобине и докторе Чао.
На недавнем дежурстве я обратил внимание на одну историю болезни. Еще в приемном покое лежачему пациенту назначают гепарин, а у него – бах! – серьезно падает гемоглобин. Ему переливают кровь, гемоглобин, естественно, опять падает, и так в течение десяти дней, но гепарин никто не отменяет – нет распоряжения. То есть изначально правильное назначение не было отменено в изменившейся ситуации и далее уже представляло угрозу жизни пациента.
А на обложке истории болезни написано, что это частный пациент доктора Чао, и за его лечение именно он получает деньги по страховке. То есть наблюдаем и ведем больного мы, интерны, но официальный лечащий врач обязан перепроверять их постоянно. Хотя практика показывала, что делается это далеко не всегда.
Я эту историю под мышку и догоняю обход доктора Чао. Дожидаюсь перерыва и показываю ему эту историю: видите, переливается кровь, а вот гепарин, тут явное кровотечение, но гепарин никто так и не отменил. «Как, – спрашиваю, – вы это расцениваете?» Он: «Это преступление! Кто его врач?»
Я переворачиваю страницу и, сознаюсь, с торжествам говорю: «Вы, доктор!» Вот тогда я впервые в жизни и видел совершенно синего от злости китайца.
На этот раз были последствия. На очередном собрании врачей и преподавательского состава доктор Чао выступил и заявил, что я совершенно неуправляем, что не соблюдаю никакой субординации, и поставил вопрос о моем отчислении из интернатуры.
Я даже не сразу об этом узнал. Но когда ко мне стали подходить интерны и участливо спрашивать: «Александр, как твои дела?» – я заподозрил что-то неладное. Пошел к директору программы, который на голубом глазу заверил меня, что все нормально и никаких оснований для беспокойства нет. Но в тот же день, столкнувшись с доктором Чао около лифта, я узнал правду.
Лифты в американских госпиталях – самое слабое место. Из шести работают от силы четыре, чаще три. Причем в каком бы госпитале я ни появлялся, ситуация примерно однаковая. Когда уже я стал главным врачом крупной городской московской больницы, вспомнил об этой ситуации. Лифты были основной моей головной болью – половина их всегда не работала, они всегда требовали ремонта, а то и замены, на которые никогда не было денег. Они останавливались в самые неподходящие моменты с пациентами, которых надо срочно поднять в операционную, с врачами, которые спешили на обход. То есть это какая-то особенность, видимо, всех медицинских учреждений.
Так вот, около лифтов всегда толпилась куча народу – врачи, медсестры, ну, не меньше чем двадцать человек было постоянно. Рядом со мной оказался доктор Чао. И сообщил мне, что выступил на собрании и директор программы вот-вот подпишет приказ о моем отчислении по его ходатайству.
Все оковы субординации и страх с меня сразу спали – а что терять-то? Поэтому я совершенно спокойно обратился к доктору Чао: «Послушайте я уйду, невелика беда. Но вот все-таки мне хотелось бы знать просто как врачу, который может быть чуть младше вас, но тоже достаточно опытному: что может доктор Чао предъявить доктору Мясникову в плане именно медицины?»
Доктор Чао не отмахнулся, он посмотрел на меня и сказал:
– Доктор, вы слишком импульсивный, вы стараетесь ставить диагнозы на основе интуиции, а не на основе четкого анализа всех клинических и лабораторных данных.
– Но медицина – это искусство!
– Нет-нет, – сказал доктор Чао, – медицина становится искусством только после того, как вы станете абсолютным профессионалом, математически точным в своем анализе всех клинико-лабораторных данных. Далее, – продолжал он, – вы импульсивны, для вас нет авторитетов, что в нашей американской системе образования просто недопустимо. Глядя на вас, и другие интерны будут вам подражать.
– Да, я такой, как есть! Но как можно сравнивать меня с мальчиками сразу после институтской скамьи?
И я рассказал про войну в Африке, про то, как я влюбился в американскую медицину, будучи медицинским эскортом, про свою работу во Франции.
Мы стояли и разговаривали, а вокруг нас образовалось пустое пространство. Все эти двадцать или тридцать человек от нас отодвинулись, было такое впечатление, что вокруг надо нас образовалось напряженное электрическое поле. Все с интересом смотрели и не понимали, о чем могут так долго говорить заведующий отделением и самый распоследний интерн. В итоге разговора доктор Чао отозвал свое прошение и настоял на том, чтоб меня оставили в интернатуре под его личную ответственность.
И что самое интересное, впоследствии он позвонил в Москву тогдашнему директору американского медицинского центра, тоже американцу, доктору Роберту Янгу и лично рекомендовал меня в качестве его заместителя.
А вот что случилось с доктором Чао в тот знаменательный для меня день, я так и не узнал…
Через очень многое мне пришлось пройти в эти годы моей практики, пока у меня не изменилось мое медицинское мышление. Из меня сделали робота, у которого рефлекс «увидел проблему – произвел действие» замкнут напрямую, без участия головного мозга. Я часто впоследствии вспоминал мою систему ключевых слов на экзаменах и начал понимать, почему на ней все построено.
В России часто врач смотрит на привезенного скорой больного и думает: «Что это с ним?» В приемном покое Америки все на автомате: меня в данный момент не интересует, что именно с ним, что привело его к такому состоянию. Меня интересует, есть ли дыхание, есть ли пульс, держит ли давление, есть ли реакция зрачков? В первую очередь занимаемся этим, причину установим потом. Берем множество пробирок на анализы, еще не зная, какие точно анализы мы закажем. Эта кровь нам пригодится потом, а сейчас главное – стабилизировать больного. Потом разошлю анализы, ненужные пробирки с кровью просто выкинем.
В американской скорой помощи врачи, как правило, по домам не ездят. На все срочные вызовы выезжает фельдшер. Если он видит человека без сознания, то сразу вкалывает ему «коктейль», состоящий из глюкозы, налоксона, антибиотика цефтриаксона и ряда других препаратов. То есть основные причины комы – гипогликемия, отравления запрещенными веществами, менингит – автоматически закрываются. Первую помощь больной уже получил: хоть куда-то фельдшер этим коктейлем, да попал. Тут же набирают номер телефона приемного покоя больницы и сообщают пульс, давление, дыхание и степень комы пациента. То есть мы в приемном покое (emergency room) уже его готовы принять – в дверях встречают носилки, сестры ставят доступ в вену, забирают кровь, начинают вливать физраствор.
Я один раз был ситуации, которая даже меня удивила. Я вижу, как по коридору бегом катят каталку с больным, окруженную толпой медсестер, которые на ходу что-то делают. Его закатили в процедурную, я подошел и – о ужас! – увидел, что горло его перерезано от уха до уха! Но, видимо, сонные артерии не задеты, раз больной еще живой. И тут фельдшер мне говорит: «Доктор, вы не туда смотрите» – и показывает пальцем на грудь пациента. А там в области сердца торчит рукоятка ножа и в ритм работающего сердца покачивается: тук-тук тук-тук. Мне говорят: «Вытаскивайте нож!» Но я сразу вспомнил Дюма и его «Три мушкетера». Там была ситуация, когда бретюнский палач, заколотый Мордаунтом в сердце, предупреждал: «Не вытаскивайте кинжал, я сразу умру». Ведь и правда: нож закрывает рану, удали его – и будет смерть от мощного кровотечения. Мы подняли пациента в кардиооперационную, но спасти не смогли.
Все сериалы про работу в emergency room в американской больнице и на 10 % не отражают степени напряжения работы там.
В американском госпитале врачу опоздать на работу совершенно немыслимо! Это просто невозможно по определению, никакие «заболел» или «проспал» даже никому в голову не придут. В американской резидентуре, как на российском флоте: интерны, как матросы, больными не бывают, только живые или мертвые!
Обычно приезжаешь к шести утра, а в семь ты уже должен представить новых больных заведующему, поэтому выезжать надо в пять утра. В Европе, если ты выехал в пять утра, на улицах никого, и полицейские в машинах тебя внимательно рассматривают: что ты, собственно, здесь делаешь? В США в это время на хайвее уже полно машин, на ходу пьют кофе из огромных кружек, у многих к панели приделаны столики, на них бутерброды. В госпитале на многоярусной стоянке без десяти шесть места есть только на верхних этажах – удобные места уже все заняты!
В одно несчастливое для меня утро я ехал на работу и уже на подъезде к госпиталю в меня врезался огромный «кадиллак» с черным человеком за рулем! Он вошел в мой «форд», не тормозя, и вся моя левая сторона – водительская дверь вместе с рулем и водительским креслом – была вмята да середины автомобиля. Парадоксально: меня спасло то, что я в преддверии въезда на паркинг уже отстегнулся – ударом и подушками безопасности меня выбросило из-за руля аж на заднее сидение, а оттуда, через окно задней левой двери, – на асфальт! Когда я ненадолго пришел в себя, лежа в крови на асфальте, рядом уже была скорая, а мой бедный «форд», сплющенный до ширины велосипеда, лежал на газоне какого-то коттеджа неподалеку: вот куда улетел, проломив забор! Скорая привезла меня в мой же госпиталь, в родной приемный покой, где меня обступили друзья-интерны. Там я опять пришел в себя, открыл глаза, увидел часы над собой, лица коллег, понял, что все-таки доехал, у меня еще есть пять минут, и первое, что я произнес: «Скажите доктору Аппикурангу (наш заведующий, который должен был делать обход), что я уже здесь». Через какое-то время пришел и сам доктор Аппикуранг, огромный, франтовато одетый и всегда благоухающий негр, и сказал: «Александр, ну, что же ты со мной так, я что, зверь какой? Все другие заведующие теперь показывают на меня пальцем – я, мол, так интернов запугал, что они из комы с моим именем на устах выходят!»
Вернемся к медицинским сериалам. Есть пример, когда просмотр телесериала привел к правильной диагностике очень сложного больного. Конечно же, речь идет о самом главном сериале про медицину – «Доктор Хаус»! В 2012 году в госпитале города Марбург (Германия) врач-терапевт J. R. Schüefer никак не мог отгадать диагностическую загадку: мужчина, 55 лет, поступил с выраженной сердечной недостаточностью неясно по какой причине. Инфарктов, гипертонии не было. Двумя годами ранее были поставлены протезы тазобедренных суставов с обеих сторон. При этом у больного была упорно снижена функция щитовидной железы и на КТ – «пакет» увеличенных плотных лимфоузлов в средостении. Болел он уже около года, прошел массу врачей, обследований, но никакой реальной диагностической концепции так и не было. Сплошная медицинская загадка. У больного тем временем развилась постоянная повышенная температура, он стал глохнуть, но врачи оставались бессильны. До тех пор, пока доктор J. R. Schüefer не сел смотреть телевизор. А именно седьмой сезон, одиннадцатый эпизод «Доктора Хауса». И увидел там историю о любви, этике и… отравлении. Отравлении кобальтом. В сериале речь все о тех же симптомах – сердечная недостаточность, увеличение лимфоузлов и недавняя замена тазобедренных суставов. Они сделаны из кобальто-молибденового сплава и иногда могут стать источником отравления кобальтом. Доктор тут же бросился в клинику, взял кровь и послал в лабораторию срочно посмотреть, есть там кобальт или нет. Наутро анализ показал запредельное количество кобальта в крови! Больного срочно прооперировали – заменили швейцарские кобальтово-молибденово-хромовые протезы на родные немецкие, керамические. И вскоре все прошло! Прошла сердечная недостаточность, исчезли лимфоузлы, температура, восстановилась функция щитовидной железы, слух. Обо всем этом доктор J. R. Schüefer рассказал в публикации очень уважаемого в медицинском мире журнале Lancet.
В Америке есть понятие DNR (do not resuscitate) – не реанимировать. Если такая отметка стоит на истории болезни, то реанимировать нельзя: нарушаешь волю больного.
У меня был случай: по громкой связи раздается: «Code 99» там-то. Это значит «клиническая смерть», врачи, что находятся ближе, должны бежать на реанимационные мероприятия. На этот раз больной «остановился» в рентгенкабинете. Я влетел, сходу заинтубировал больного, ввел адреналин, сделал массаж сердца – и больной «завелся»! Стою, качаю мешок Амбу (дышу за него), и тут влетает администратор госпиталя и тычет в историю болезни: «Что ты делаешь, тут DNR, бросай все, вынимай трубку из трахеи!» Я его сразу послал – больной же ожил, его что, убивать?!
Тот заругался и побежал за юристом. Все медсестры и врачи, которые прибежали на «код» позже меня, тоже разошлись. Я остался один, стою, качаю мешок, ситуация тупиковая: понимаю, что придет юрист и меня заставят… Дальше было вот что. По коридору шел ординатор-индус. Я ему кричу: «Иди сюда!» Он подошел. Я ему говорю: «Покачай пока, я пойду посмотрю, где там все», – отдал ему мешок и ушел. И вовремя: навстречу мне – главный администратор и тот, что мне историю болезни под нос тыкал, и юрист… Перед индусом до сих пор стыдно, но иначе бы меня с работы выгнали: убивать оживленного больного я бы не стал…
Кстати, американские врачи не всегда такие принципиальные. Иногда и они могут поддаваться искушению, ничто человеческое им не чуждо.
Как-то, уже давно закончив резидентуру, прилетел я в Америку уже в качестве главного врача Американского медицинского центра. И вот сплю, и тут – телефонный звонок. Я привык уже: в Москве день, а про разницу во времени некоторым людям не объяснить. Слышу голос моего хорошего знакомого (было время, даже считал другом) и по совместительству крупного олигарха (Forbes, и все дела…). Он говорит: «Саша, мне для родственницы, что сейчас в Нью-Йорке, срочно нужна консультация лучшего американского невропатолога». Утром договариваюсь с известным профессором и записываю пациентку на прием. Из Москвы отвечают: «Какой прием? Пусть домой к ней приедет». А надо сказать, что в Америке посещение больного врачом на дому – вещь совершенно невероятная. Но мне отказать человеку, которому был обязан, нельзя, поэтому прошу профессора сделать исключение, объясняю особенности русского менталитета и обещаю полностью оплатить ему рабочий день. Тот, скрепя сердце, соглашается, но с условием – не раньше следующей субботы. Я звоню в Москву, а в ответ слышу: «Какая суббота? Надо сегодня!» На все аргументы, что это совершенно невозможно, что доктор – известный профессор и очень занят, слышу: «Александр, ты не умеешь разговаривать с людьми! Просто не жалей моих денег!»
Ах так, думаю, хорошо же! Опять набираю доктора и уже в азарте (ну, так и не стал я американцем!) говорю: «Просят приехать сегодня». Доктор только хмыкнул, но я не дал ему повесить трубку: «Десять тысяч долларов за визит!» Он замялся: «Ну, я не знаю, у меня в офисе полная запись…» А я ему (сказано же, денег не жалеть!): «Двадцать тысяч долларов! Наличными». В ответ слышу: «Диктуй адрес!»
Думаете, это конец истории? Как бы не так! Через два часа звонок от доктора и в трубке американский мат: «Я приехал, а мне даже не открыли дверь! Сказали, что ничего не надо и голова уже прошла!» Я перезваниваю в Москву и требую немедленной оплаты. Надо отдать должное: какой-то клерк привез деньги через полчаса. Я перенаправил его к профессору, выждал время и перезвонил. В ответ слышу: «Да, Александр, все получил, конечно, я понимаю, пациенты бывают разные, на то мы и врачи, это наша работа. Если ей опять понадобится помощь, звони, я с радостью откликнусь, это же наш долг».
Вообще наши олигархи все проблемы привыкли решать деньгами. Расскажу теперь уже давний случай. Один раз очень известный всем олигарх попросил меня полететь с ним в Германию проконсультировать там пациента.
Я сам его туда и отвозил в свое время – достаточно молодой человек, крупный банкир попал в институт Склифосовского с расслаивающейся аневризмой верхней аорты. У нас тогда операционная смертность в таких случаях достигала 100 %, в Германии – 50 на 50. Мне пришлось на самом верху взять на себя ответственность за перевозку пациента в Германию спецбортом. Слава Богу, все обошлось: его успешно прооперировали, я вернулся, а пациент остался на реабилитации. И вот на частном самолете моего олигарха мы прилетели в Германию. Я осмотрел своего пациента – реабилитация шла удовлетворительно.
На обратном пути в аэропорт олигарх и говорит: «Побывать в Германии и не поесть знаменитых германских сосисок – это неправильно!» Нас завезли в небольшое кафе на берегу Рейна. Но в Европе есть особенность – в три часа все рестораны закрываются и открываются только в семь. А было уже пять. Мы зашли в кафе, мой олигарх пошел в туалет, а мне сказал: «Закажи что-нибудь, но сосиски обязательно».
Я сел за столик, подошел официант, извинился и сказал, что может дать только пиво и чипсы, потому как сосиски только после семи. Когда мой спутник вернулся, помыв руки, я ему объяснил ситуацию.
В ответ он сказал: «Александр ты не умеешь разговаривать с людьми» (точь-в-точь, как в истории, рассказанной выше).
Он говорит официанту, причем по-русски: «Ты, иди сюда! Сосидж (sausages) неси!» Тот начал ему объяснять что-то про 19:00, но олигарх молча вынул купюру в 500 евро, сунул официанту в карман и сказал: «Давай, только быстро».
Официанта стало не узнать – он куда-то убежал и принес две тарелки красных сосисок, от которых шел пар.
Но мой олигарх хотел белые сардельки, а не красные сосиски!
– Что ты принес, чучело! Я что сказал? «Сосидж!» – и показал руками – толстые! белые! Вынул еще купюру 500 евро, опять сунул официанту со словами: «Действуй!»
Через 10 минут на столе появились действительно толстые белые сардельки! Надо отдать им должное, безумно вкусные. А вот когда мы уходили, официант подошел и протянул нам какую-то бумажку. Олигарх брезгливо посмотрел на нее и спросил официанта: «Это что?» Ответ убил даже меня: «Как что? Счет».