В самом начале 90-х я уехал врачом посольства России во Францию. Произошло неожиданное: один из моих пациентов – ректор МАИ – вдруг был назначен Ельциным послом во Францию и взял меня с собой. Так неожиданно реализовалась моя мечта о Европе.
К тому времени я уже довольно хорошо знал Америку. После возвращения в новую реальность России из Африки в 1989 году я стал – и так же неожиданно – врачом при МОМ, международной организации по миграции. Еще в студенческие годы я подружился со студентом из Чили Хорхе Бустосом. Щуплый застенчивый мальчик был коммунистом и был послан правительством Альенде на учебу в СССР. Я был довольно хулиганистым студентом и взял его под крыло. Было время – он даже жил у меня. И тут в Чили переворот! Доктор Альенде отказался сдаваться и встал на пороге своего кабинета с калашниковым, подаренным ему Фиделем, в руках.
Смерть, достойная настоящего мужчины! Больше таких не делают. Я бредил в те времена (как и все мальчишки) Че Геварой, преклонялся перед мужеством Виктора Хары – певца, зверски убитого хунтой на стадионе в Сантьяго. Ему перебили руки, чтобы он никогда не смог играть на гитаре, а потом расстреляли. На теле насчитали 40 пулевых ранений. Когда пришли вести о перевороте в Чили, мы с друзьями пошли в военкомат записываться защищать чилийскую революцию. Понятно, что были отосланы домой.
После окончания института Хорхе получил политическое убежище в Норвегии, надолго исчез из страны и из моего поля зрения и появился только через 20 лет в качестве руководителя московского отделения МОМ.
Мы возобновили давнюю дружбу, и я стал сопровождать наших эмигрантов в Америку. Дело в том, что в то время многие евреи снимались семьями. И все проходили через МОМ. Много пожилых и тяжелобольных людей. По правилам авиаперевозок, если на борту самолета кому-то станет плохо и медицинская помощь недоступна, надо сажать самолет.
А это огромные деньги. Куда выгоднее иметь врача на борту – медицинский эскорт. Вот я им и был.
В мои обязанности входило медицинское сопровождение во время полета людей, стремящихся в Америку. Формировался так называемый медицинский рейс, на который определялись все, кому во время долгого перелета могло стать плохо: люди уезжали семьями, со стариками и хроническими больными. Как правило, летел чартер, хотя бывали и регулярные рейсы. Летать приходилось часто, иногда раз в неделю, чему я тогда очень радовался, так как платили именно за рейс, и тогда это было единственным источником дохода. Хотя раз в неделю слетать куда-нибудь в Лос-Анжелес или Майями физически было ой, как нелегко!
Во время медосмотра также определялось, какие медикаменты могут понадобиться пациенту на борту, потребность в кислороде, кому необходимо сразу три места, чтобы человек мог лечь, а кто полетит на носилках (носилки – это значит надо «закрыть» девять мест – три ряда по три места).
Между медосмотром и собственно рейсом могло пройти и два, и три месяца, поэтому на посадке мы часто сталкивались с неожиданностями: то привозили бабушку с одышкой и отеками (ее срочно госпитализировать надо, куда там лететь!), то кто-то за это время инсульт перенес и в воздух ему еще рано. Представьте: люди продали квартиры, со всем скарбом, кошками и собаками приехали в чужую им Москву, добрались до аэропорта, а я им заявляю: вы не летите, обращайтесь в МОМ, где вам назначат новый медосмотр и новую дату вылета! Такое разыгрывалось!
Бывали и другие обстоятельства. Как-то в Шереметьево уже после паспортного контроля обратил внимание на громко спорящую семью. Что это «мои», сомнений не было: в руках у каждого – большой пакет с надписью МОМ (там запечатаны рентген и все медицинские документы). Мама, папа, их пожилые родители и дочка 17–18 лет. Дочка плачет и кричит, что никуда не полетит! Она успела за этот месяц влюбиться и теперь уезжать не хочет, а родители, естественно, поступают, как все родители («Ты, что, у тебя это блажь, таких еще сотня будет, здесь тебе ничего не светит, а там жизнь вся для тебя открыта!» и т. д.)
Посочувствовал про себя я этой дочке и прошел мимо: как поется в песне Н. Добронравова: «Есть ли на свете мужество – каждый решает сам!» Так что, вы думаете, девчушка решила? Где-то через час подбегает ко мне та мамаша и кричит: «Пропала, нет ее нигде!» Стали искать. Оказалось, сбежала. Пограничница на контроле подтвердила: «Да, выпустила я ее, формально задерживать не могла, она еще гражданка России». Семья в глубоком шоке, а весь персонал Шереметьево радостно шушукается – гордятся девочкой и переживают за нее. Я потом узнал, что там целая стихийная операция женского персонала была по воссоединению влюбленных – ее и на другой этаж через служебный вход провели, и пограничнице все объяснили, и даже в свою машину посадили – тогда частники у Шереметьева мутные были… А семья улетела, обещала получить документы и за ней вернуться. Не знаю, как дальше сложилось, очень верю, что хорошо!
Как-то на ночной рейс – чартер Американской авиакомпании «Тауэр» – большая семья принесла бабушку на носилках: сломала шейку бедра. Носилки – это, как я упоминал, блокируют сразу девять мест, поэтому я заявил, что семья не летит. Под крики и стоны (и я их хорошо понимаю, хотя скажи они о случившемся хотя бы за 10 дней, эти бы места им организовали, а так рейс переполнен) я ушел, но через три часа обнаружил всю семью в самолете с носилками в проходе! Уж не знаю, кому и сколько они заплатили, хотя паспорта у них в порядке и теоретически пройти тогда можно было, а на чартер посадочных не было – только списки. Вариантов нет – их надо из самолета удалять, некуда мне эти носилки ставить! Но тут на борту стихийный бунт: родственники завели всех отъезжающих своими воплями, все стали роптать, потом и вовсе раздались крики: «Хватит нашу кровь пить, прекратите издевательства, гебня проклятая!» – и прочее. Ситуация накалилась, и пошел я звонить руководству. Директором МОМа тогда был сменивший Хорхе флегматичный норвежец, очень, впрочем, достойный человек, уже немного научившийся говорить по-русски. Звоню, глухая ночь, трубку долго не берут, потом отвечает сонный голос. Я долго объясняю ему, какие у нас тут форс-мажорные обстоятельства, а он перебивает меня фразой на корявом русском: «Александр, никто не мочь будить норвежский гражданин в 3 часов ночи». И повесил трубку. Как я вышел из ситуации? А просто – зашел в самолет и крикнул: «Тихо! Я их оставляю. Только вы должны решить сейчас, кто остается, мне нужно девять мест!» И сразу стало тихо. Я добавил: «Буду ждать вашего решения, но если мы не вылетим в течение часа, время нашего воздушного коридора истечет, МОМ попадет на огромный штраф, меня уволят, но и вы все не улетите!» Дальше, ну и так понятно, что было дальше. Носилки вынесли и через 40 минут мы были уже в воздухе.
Опыт работы в качестве медицинского эксперта, полученный в те годы, постоянно приходится применять и сейчас. Я очень много летаю, а в воздухе случается разное. По статистике, серьезные инциденты со здоровьем во время полетов встречаются с частотой сто на миллион пассажиров. И одна смерть на этот миллион. Учитывая, что в мире перевозят около 4,5 млн человек в год, – не так мало. Но это серьезные и угрожающие жизни случаи. А вот обмороки, панические атаки, гипертонические кризы – намного чаще!
Кто не слышал объявлений во время полета: «Если на борту есть врач, обратитесь в бортпроводникам»?
Обычно человека достаточно успокоить, напоить горячим сладким чаем, уложить, попросив соседей на время уступить место.
Но бывают и серьезные случаи: инсульты, инфаркты, кровотечения. Бортовая аптечка скудна и, как правило, бесполезна. Пассажиры же часто пакуют свои лекарства в багаж и остаются в воздухе без них.
Совет: если вам приходится оказывать медицинскую помощь в воздухе, попросите стюардессу сделать объявление: «Кто из пассажиров имеет такой же диагноз?» – большая вероятность, что у него есть нужное лекарство. Я так не раз выручал астматиков на борту.
В один из полетов – длинный маршрут из Дели в Москву – пришлось останавливать желудочное кровотечение молодому парню, который весь отпуск на море беспробудно пил. Сажать самолет было уже бесполезно – что до Москвы, что до Ташкента было одинаковое время полета. Я уложил его на одеяла, постеленные в хвосте самолета, и поставил ему капельницу. Система для внутривенного введения в аптечке была, а вот что капать – нет. А парню надо было обязательно восполнить объем кровопотери. Я вышел из положения, использовав обычную питьевую воду из пластиковой бутылки. Да, не стерильно, да, не физраствор, но других вариантов не было. В итоге благополучно долетел.
А буквально недавно столкнулся в воздухе с проблемой другого характера. Долгий перелет в Москву с Камчатки. И слышу: ищут врача. Молодая женщина на поздних сроках беременности обратилась к стюардессе, что заметила в туалете, что у нее «оттуда» что-то торчит! При этом никаких других жалоб нет.
Пришлось всех выгнать из хвоста самолета, те же одеяла – на пол, и я приступил к обследованию. Снаружи было все в порядке, но вот при пальцевом обследовании я прошел расширенную шейку матки и нащупал что-то мягкое и подвижное. Я же не акушер! Я подхватил пальцем и потянул на себя. И вытянул несколько сантиметров пуповины! Не буду врать, я растерялся. Потом запихнул все обратно и спрашиваю:
– Воды отходили?
– Нет, не замечала.
Но я-то понимаю, что отошли, и давно. В фильмах беременных женщин часто срочно везут в роддом после того, как у них внезапно отходят воды. В реальности же у 90 % женщин роды начинаются до излития околоплодных вод (когда они уже находятся в роддоме), а само излитие вод происходит гораздо менее эффектно и драматично, чем показывают в кино. И плод у нее мертв. Подошел командир и говорит: если сажать, то особо некуда, под нами Северный Ледовитый океан. Подумали: пациентка ни на что не жалуется, ей ничто непосредственно не угрожает, а плод уже не спасти. Так что пересадили женщину в бизнес-класс, так и долетели до Москвы.
К моему отъезду на работу во Францию я Америку знал досконально: не было ни одного крупного города, где я не побывал бы! География расселения наших иммигрантов была очень обширная, и мы сопровождали их до пункта назначения. Ну, как побывал? Обычно это ночевка где-то в дешевом отеле около аэропорта и – в обратный путь.
Хотя и ночью может случиться что-то интересное! Как-то я вез тяжелобольного человека из Москвы в Калифорнию через Нью-Йорк. Тяжелый полет, человек на носилках, на капельницах. В общей сложности, летели почти сутки, сдал я больного сам в ненамного лучшем, чем он, состоянии. Забился в какой-то ближайший дешевый мотель (командировочные экономил – на них в то время в Москве месяц жить можно было). Выпил с устатку виски, особо не сдерживаясь, и завалился на по-американски необъятную кровать. Ночью мне показалось странным, что я нахожусь то с одной стороны этой кровати, то с другой. Вроде как перекатываюсь. С первыми лучами солнца проснулся. А в номере все на полу, полки из шкафа выпали, настольная лампа вдребезги. Подхожу к окну (был второй этаж), смотрю – внизу люди: кто лежит, кто сидит. Ничего не понимая, спускаюсь и выхожу к ним. Те на меня вылупились:
– Ты откуда?
– Оттуда, – показываю на здание.
– Землетрясение было, всех постояльцев вывели, ты что, не слышал, во все двери стучали, по громкоговорителю объявляли!
Так что одно из главных приключений своей жизни я банально проспал!