В бытии всегда есть отделенность живых существ друг от друга. А значит, есть и переживание одиночества.

Я есть я, а ты есть ты, и мы не обязаны соответствовать ожиданиям друг друга. Мы можем договариваться, искать компромиссы, иметь общие взгляды и желания, но я не могу взять полную ответственность за тебя, а ты не в силах взять ее за меня.

Одиночество для человека, страдающего созависимостью, невыносимо, потому что в нем не получается спрятаться за внешней «ширмой» от ощущения разъедающей пустоты и непонимания смысла своего существования. Когда есть некто, на кого я могу направлять свои ресурсы, желания и побуждения, мне не нужно задаваться сложными вопросами бытия, искать себе применение и причины для того, чтобы быть. У меня есть распорядок и функции, которые я обязан выполнять, чтобы другому и мне вместе с ним было легче, сподручнее и понятнее.

Созависимые отношения в большинстве своем функциональные, и пока мы играем те роли, которые нам были назначены или которые мы сами выбрали, отношения продолжаются. Когда роль становится очевидной, а также становятся очевидными ее побочные эффекты, играть уже не так приятно.

– Не думала, что ты такой черствый и не можешь мне помочь!

– Но ты же даже не просила…

– А сам должен был догадаться.

Это преследователь-агрессор. Он (в этом примере она) атакует и пассивно, и активно. Внутри него закипает раздражение из-за неудовлетворенности, которая им не осознается и вытесняется на внешний объект.

– Ох и нелегкая женская доля. Все одна да одна. Не к кому даже обратиться, чтобы окна мне помыли. Вот до чего одиночество доводит.

– Так давай я тебе помогу?

– Да нет, доча, не нужно. У тебя и без того дел полно. У меня, правда, и спину ломит, и голова разболелась. Но ты не думай, я и сама справлюсь – не такое переживать приходится.

Это жертва, и она хочет, чтобы ее заметили и пожалели, а еще – чтобы оценили ее старания и страдания, с ними связанные. Так она ощущает свою значимость.

– Не понимаю, разводиться с мужем или нет?

– Конечно, разводиться. Давно пора было это сделать. У меня даже хороший вариант для тебя есть на примете.

– Но я же люблю мужа… Мне хочется попробовать сохранить наш брак.

– Зачем тебе это нужно, Наташ? Сколько ни бейся, а он и пальца твоего не стоит. Давай, собирайся, тебе надо развеяться. Посидим где-нибудь, присмотрим тебе кого-нибудь более достойного.

Так выглядит спасатель, и он очень хочет быть полезным и нужным. Спасатель всегда готов взять все в свои руки, даже там, где не просили. Его уверенности в том, как правильно для других, можно позавидовать.

Агрессор, спасатель и жертва – составляющие треугольника Карпмана[2]. Через эти роли мы можем выстраивать коммуникацию с людьми в попытках получить желаемое. Они же отыгрываются в семейной системе как привычные, буквально вызубренные до дыр.

● Зачем просить о чем-то открыто, если можно надавить другому на чувство вины, а он поддастся и сделает все в два раза быстрее?

● Зачем говорить о том, что беспокоит, если можно выразить свое недовольство через претензию и не выглядеть уязвимым?

● Зачем признаваться в том, что вы нуждаетесь в другом человеке, если можно убедить его в том, что он слабый и без вас не справится?

Часто игры в треугольник происходят на бессознательном уровне, потому как потребности, которые мы пытаемся закрыть, тоже не осознаются. У жертвы это может быть потребность в ощущении себя значимой через страдание, которое ей приходится претерпевать. Она хочет получить участие, защиту и поддержку даже там, где вполне может справиться сама.

Проблема в том, что жертве всегда будет недостаточно, а спасатель рано или поздно почувствует себя использованным и вымотанным. Тогда он станет агрессором, а жертва закрепит свои страдальческие позиции: она будет еще несчастнее, еще требовательнее, с еще большими претензиями к жизни и обстоятельствам, которые будто бы случаются сами по себе и так к ней несправедливы.

Жертва может трезво взглянуть на свою жизнь и заметить, что зачастую собственными руками создает происходящее. Но она не будет этого делать, потому что тогда не получится перекладывать ответственность на внешние факторы, например на мужа-алкоголика. К тому же она может лишиться поддерживающего ее спасателя в виде жилетки вроде сына, который всегда готов помочь и получить ее похвалу.

В противном случае жертве грозит принятие ответственности за свою жизнь, взросление и выход из ощущения бессилия. Ко всему прочему ей придется расстаться с идеей того, что мир справедлив ко всем, кроме нее – ведь мир одинаковый, но меняется в зависимости от нашего восприятия.

У агрессора может проявляться сильное желание управлять более зависимым человеком и контролировать его, а это всегда хорошая возможность не испытывать вину и стыд за свое поведение, защищаясь обвинениями в чужой адрес и доказывая свою правоту. Ему всегда нужна жертва, чтобы было кем управлять, кого обвинять и перед кем впоследствии чувствовать себя виноватым.

Проблема в том, что без понимания границ человек может терять грань допустимых пределов, и тогда, ощущая себя безнаказанным, агрессор будет совершать насилие снова и снова. С каждым разом ситуация будет усугубляться: зависимости, брань, разбой, рисковые авантюры, угрозы для жизни, которые, по статистике, случаются с завидной регулярностью.

Агрессор может признаться в том, что на самом деле не справляется со своими эмоциями и пытается выместить их не самыми продуктивными способами, но не будет этого делать, потому что тогда придется взять на себя ответственность за свое состояние и перестать находить оправдания для собственной безнаказанности. Ему грозит раскаяние и постоянный процесс эмоциональной саморегуляции. Это трудно, требует времени и сил.

У спасателя есть латентное желание быть полезным, нужным, незаменимым и вместе с тем есть потребность в признании, похвале и восхищении, которых так не хватало в детстве. Ему всегда нужна жертва, которая купается в своем бессилии и так откровенно выражает свою нужду в его незаменимой фигуре.

Проблема в том, что спасатель не чувствует ни своих пределов, ни чужих, поэтому часто нарушает границы, берет на себя сверх меры и истощается настолько, что это чревато депрессивными эпизодами, ощущением бессмысленности и желанием перейти в роль карающего агрессора, чьи усилия остались незамеченными и неоцененными.

Он может перестать брать на себя ответственность за чужие жизни, но тогда ему придется заняться своей собственной. А что со своей жизнью делать, как ощущать себя ценным иначе и в чем видеть смысл – неизвестно. Ему грозит экзистенциальный кризис и поиск ответов на эти вопросы.

Игры в треугольник Карпмана кажутся устрашающими и очевидными, когда разбираешь их со стороны, но не когда находишься внутри них. Мы проделываем это чуть ли не каждый день, потому что такие коммуникации не требуют особых душевных затрат, пауз и осознаваемости, для которых нужна работа над собой, а не над другими. Чаще всего такие манипулятивные игры воспроизводятся из поколения в поколение: от старшего к младшему. Потому что роли отыгрываются не только между супругами, но и с детьми, и с родителями – со всеми, кто готов в этот треугольник заходить.

Важно понять, что игра заканчивается не в тот момент, когда кто-то кого-то переигрывает – спасатель, наконец, удовлетворяет аппетиты жертвы, или агрессор вдруг начинает сдерживать свой гнев, – а в тот момент, когда кто-то начинает отдавать себе отчет в своих побуждениях и истинных мотивах: чего я сейчас добиваюсь? Я хочу, чтобы он ощутил себя виноватым, или я хочу получить безусловную любовь? Почему я сейчас говорю с ним именно так? Что в действительности стоит за моим желанием? Почему я не могу попросить о чем-то прямо, а использую для этого манипуляцию? Чего я на самом деле боюсь?

Для того чтобы это произошло, нужно в полной мере признать свою потребность, истинную эмоцию в данный конкретный момент и понять мотивацию, из которой я действую. Это непросто и требует обращения человека к самому себе. А как мы уже поняли, созависимому этот навык дается с трудом. Так треугольник становится рабочей и самой частой схемой, по которой созависимые выстраивают свои связи с людьми.

До тех пор, пока он во мне нуждается, наши отношения не закончатся.

До тех пор, пока я отвечаю его потребностям, он меня не оставит.

Пока я болен, меня никто не бросит.

В треугольнике каждый сильно зависим от другого и его проявлений, поэтому создается иллюзия того, что отношения будут работать вечно. Кто-то из партнеров может постоянно давить на страх потери: «Вот я с тобой разведусь, тогда узнаешь», «Нам надо расстаться», – но так и не предпринять реальных действий по выходу из отношений. Такие угрозы становятся лишь очередной манипуляцией для того, чтобы заставить другого делать то, чего он делать не хочет, или породить ощущение тревоги и вины, чтобы другой стал более управляемым.

Границы в треугольнике сильно стерты или отсутствуют вовсе. Они не очень выгодны и не могут возникнуть до тех пор, пока кто-то не решит из этого треугольника выйти или вообще туда не заходить. Возникновение границ будет говорить об отсутствии слияния, чего так боятся все созависимые.

Если спасатель перестанет спасать, жертва найдет себе другого спасателя или будет вынуждена взять себя в руки. Если агрессор перестанет идентифицировать себя с насилием и начнет эмоционально саморегулироваться, жертве некого будет обвинять в своих сложностях и неудачах. Она найдет себе другого преследователя или будет вынуждена повзрослеть.

Играя в эти игры, созависимый не желает расставаться с иллюзией того, что он не одинок и этот «кто-то» всегда будет рядом с ним, пока они друг другу нужны. Так он пытается сохранить даже те отношения, которые существуют только в его фантазиях и сильно отличаются от реальности.

Это может проявляться в желании присутствовать в жизни своего ребенка на сто процентов даже в ту пору, когда у него уже появились свои дети.

Может отыгрываться в ощущении близкой связи с тем, кто не приезжал уже несколько месяцев и никак не напоминал о своем присутствии, но «я точно знаю, что он меня по-прежнему любит».

Это может быть бесконечная череда врачей для зависимого друга, который все время ходит туда из-под палки, а вы по-прежнему убеждены, что еще немного и вы из этого выпутаетесь.

В этом заключается основной парадокс созависимости. Нам больно в ней и больно вне ее, просто это разные виды боли, и вторую созависимый не хочет испытывать. Бытие предполагает, что в нем есть боль, лишения и страдание в связи с этим. Есть очень много вещей и событий, которыми человек не может управлять. Созависимому с этими данностями сложно, поэтому то, как он выстраивает связь с другим, становится панацеей от реальной жизни.

Играя в эти игры, созависимый человек создает свою собственную реальность, где есть четко обозначенная роль, исходные данные и просчитанные наперед последствия. Да, с ними неприятно, но выносимо. Да, здесь тоже есть страдание, но оно хотя бы «с кем-то за ручку», пусть даже близость эта иллюзорная.