Семья Оксаны оставляла желать лучшего. Отец бросил ее мать на втором месяце беременности, когда узнал, что та не может обойтись без алкоголя даже в положении. Возможно, были и другие причины, но Оксане легче было думать так. Она вообще многое в своей жизни оправдывала материнским пьянством – так проще было увязывать несостыковки и выносить чувство несправедливости.

Про отца мать никогда не говорила, лишь презрительно бросала: «Козел!». Единственную фотографию, сохранившуюся со времен их знакомства, мать однажды разорвала в приступе истерики, а истерик было много, и случались они ежедневно.

По утрам она всегда мучилась от похмелья, так что Оксана знала этот распорядок наизусть. Мать работала на заводе, иногда сутками, возвращалась уже навеселе и говорила своим зычным голосом: «Что смотришь, глазенки растопырила? Мать что ли не видела? Пришла я. Да ты не суди, не судима будешь. Поди лучше закуски принеси, посидим немного». Так мать «сидела» до поздней ночи, иногда в гордом одиночестве, иногда в компании собутыльников, отчего Оксане становилось еще невыносимее.

Когда она подросла, некоторые из материнских «дружков» стали на нее липко посматривать, а потом и вовсе перешли к активным действиям. То за руку схватят, то на коленях заставят сидеть, то пониже спины хлопнут как бы невзначай. Оксана вся сжималась от отвращения. Поначалу запиралась у себя в комнате, а после того, как один из особо резвых и сильных пьянчуг выломал дверь, стала убегать из дома и ночевать у подруг, которым с родителями повезло больше.

Город был маленький, многие после девятого класса шли либо в техникум, либо на завод – больше работы не было, разве что на кассе в продуктовом за копейки. Потому и пили – много и поголовно, не было такой семьи, которую алкоголь обошел бы стороной. Оксану утешало, что не только у нее так, но на душе то и дело скребли кошки. Многие пили понемногу и становились тихими, в отличие от ее буйной матери и ее дружков. Некоторые не пили месяцами, и это было золотое время, потому что тогда Оксане было где укрываться и пережидать то, что творилось дома.

Чужие родители Оксану в основном любили. Она была послушная, аккуратная, мягко улыбалась и светилась каким-то теплым ощущением надежды на лучшую, совершенно другую жизнь. Судя по старой фотографии, которую мать разорвала, Оксана больше походила на отца. Он был интеллигентного вида: высокий, смугловатый, с точеными чертами лица и острым, глубоким взглядом темных глаз. Оксане нравилось смотреть на этот снимок, где он одной рукой обнимает мать за талию, а вторую держит в кармане серых брюк. В те минуты ей казалось: все настоящее было тогда, до ее рождения. А теперь – все фальшь.

Мать часто кидалась фразами: «Лучше б тебя вообще не было» или «Родила на свою голову, потому батя твой меня и бросил», – а потом рыдала крокодиловыми слезами о своей непутевой жизни и дочери, которая все испортила. Оксана тогда не находила себе места, хотела провалиться сквозь землю или просто что-то с собой сделать, лишь бы исчезнуть и не доставлять матери такое страдание. Когда та ее била, Оксане казалось, что так и нужно – она заслужила наказание, и чувство вины отступало.

Это состояние сохранялось у нее вплоть до подросткового возраста. В ее воспаленном сознании то и дело мелькали способы, как уйти из этой реальности и больше никогда не чувствовать стыда, сжирающей изнутри ненависти и обиды, а еще вины за себя, свою жизнь и чувства.

А потом с ней случилось то, чего она так боялась. В один из поздних вечеров, когда никого не было дома и Оксана надеялась хоть несколько часов провести в тишине и уединении, один из пьяных дружков матери все-таки ворвался в их обветшалое жилище и ее изнасиловал. Бежать было некуда, сопротивляться бесполезно. Соседи делали вид, что ничего не слышат – это было не в новинку, многие уже привыкли к пьяным дебошам, крикам и дракам. Глухие вскрики Оксаны мало кого интересовали – ее мать давно была не в чести. Воспоминание о произошедшем Оксана надолго похоронила в своей памяти. Ей сложно было об этом говорить и еще сложнее вспоминать тот шаг, на который она чуть было не решилась. Оксана была уверена – ее отвело.

В школе у нее была подруга Стеша, именно к ней она прибегала чаще всего, чтобы переждать алкогольную бурю. У Стеши была большая семья – отец, мать, трое братьев и дед Саша. Все они жили на окраине небольшого поселка, примыкавшего к городу, в двухэтажном домике с настоящей русской печью, скрипучими половицами и лампадкой в красном углу. При входе в большую комнату приходилось нагибаться, Оксану это забавляло – каждый раз она приходила сюда с поклоном и ни разу это не вызвало в ней отторжения. Это было единственное по-настоящему безопасное место в ее маленьком, ожесточенном мире.

Дед Саша был грибником, разбирался в травах, говорил иногда древнерусскими пословицами и сочинял удивительные сказки, которые рассказывал братьям Стеши и дворовой ребятне, пока те не подрастали и не покидали насиженных мест. Оксане нравились его истории, его спокойствие и тепло, которое она чувствовала интуитивно. Дед Саша никогда ни с кем не спорил, но умел найти верные слова и настоять на своем – к нему прислушивались и с его мнением считались.

Тем утром Оксана и сама не понимала, почему пошла именно в эту сторону. Наверное, это была самая знакомая и быстрая дорога к лесу. Она сжимала в руках веревку и думала об одном – ей в этой жизни уже нечего терять. Он ушел сразу, как все было сделано. Просто застегнул брюки и хлопнул входной дверью, оставив Оксану растерзанной на грязной, засаленной кровати.

Тогда ей хотелось только одного – чтобы все поскорее закончилось и настало облегчение: никакой матери, никаких тревог, никаких вопросов «за что» и «почему все это происходит именно со мной».

Когда она проходила мимо дома Стеши, дед Саша сидел на скамеечке у забора и вязал очередную корзину. Он продавал их на местном базаре и, кажется, слыл на все руки мастером. Оксана его заметила и хотела быстро пройти мимо, чтобы он не успел узнать ее и окликнуть. В горле саднило, а в глазах стояли слезы, в тот момент ей не нужны были отвлечения и пустые разговоры, слишком давили стыд и отвращение.

– Что ты, дитятко, не заходишь? – услышала она его мягкий зовущий голос.

Пришлось остановиться. Ее тело сжалось от сдерживаемых рыданий. Она медленно развернулась и, тяжело ступая, направилась к забору.

Дед Саша встал ей навстречу с корзиной в руке.

– Что ты, милая, мимо проходишь? Случилось чего? – спросил он, подходя к ней.

Они стояли друг напротив друга, и Оксана не выдержала – расплакалась, видя его добрый, понимающий взгляд. Казалось, дед Саша прожил уже сотню лет, потому что лицо его давно избороздили глубокие морщины, взгляд был спокойным и уравновешенным, голос зычным и в то же время убаюкивающим. У него были сильные руки, и до сих пор он мог ходить по поселку и лесу, наматывая несколько десятков километров зараз. Казалось, что он знал ответы на любые вопросы. Все в его мире было просто, а в ее – все так сложно и запутанно.

Оксана прошла в открытую калитку и тут же привалилась к забору. Он осторожно ее подхватил и усадил на пенек у старого сарая, где хранились его поделки из дерева и стоял гончарный станок. Сам присел рядом на небольшой скамеечке и внимательно на нее поглядел.

– Расскажи, дитятко. Не мучь себя, – сказал он мягко, но настойчиво.

И Оксана рассказала. Она говорила долго, как будто хотела уместить в этих словах всю свою жизнь, всю боль, которая с ней случилась, – хотелось выпотрошить ее раз и навсегда. Дед Саша слушал молча и не перебивал, только изредка покачивал головой и хмурился.

Оксана говорила про мать, про ее алкоголизм и про стыд, который она испытывала без перерыва. Говорила про материнских собутыльников и того самого, кто все же добился своего силой. Говорила о том, что теперь ей не хочется жить – невыносимо с собой стало, гадко и больно за себя и свою беспомощность. Ее трясло, слова сбивались в кучу и лились изломанным потоком.

Дед Саша налил в кадку, стоявшую неподалеку, свежей воды из колодца, и протянул ей, чтобы она немного успокоилась.

– Тяжко жить на этом свете, Оксютка, – так он звал ее с самого детства. – А жить-то надо. Оно, знаешь, как бывает: так на душе дурно, вот как у тебя сейчас, да и есть с чего, – а все ж таки живешь. Время проходит, годы идут, и многое забывается. А уж эти люди и подавно. Не стоят они того, чтобы ты из-за них топилась или вон. – Он аккуратно разжал ее пальцы и вынул веревку из рук, которую она по-прежнему крепко сжимала, уже не стараясь прятать.

– Никто, ни одна злая собака твоей жизни не стоит, ты это запомни. Для чего-то же Бог тебя придумал и жизнь тебе дал.

Он помолчал. Оксана плакала, роняя горькие слезы и растирая их руками по щекам.

– Ты лучше вот что сделай. Восемнадцать тебе скоро будет, как школу закончишь – сразу отсюда в Москву поезжай. Нечего тебе тут делать, а там место себе найдешь, жизнь обустроишь. К матери не возвращайся, загубишь себя только. Ты девочка смышленная, со всем справишься, а там, глядишь, и человек хороший найдется. Не печалься, дитятко, все еще образуется, все у тебя еще будет. – Дед Саша улыбнулся и мягко погладил ее ладонь.

После этого Оксана за веревку на бралась, а через месяц действительно закончила школу и унеслась в Москву. С матерью она с тех пор не виделась, только на похороны приехала.