Джексу 7 лет

Катарина беззвучно плачет, лежа ко мне спиной. Я пытаюсь узнать, что случилось на процедуре очищения, но она лишь качает головой и сжимается. От моего прикосновения она вздрагивает и тихо всхлипывает. Я не знаю, как успокоить сестру и какие слова подобрать. Отец утверждал, что очищение необходимо каждой девочке, ведь они с рождения грешны. Но Катарина молится каждое утро и вечер. Соблюдает распорядок дня, не общается с другими мальчиками, прилежно учится в школе. Она верит в Бога, в то время как я время от времени сомневаюсь в нем.

За что Бог наказал Катарину?

Я сижу возле ее кровати, жду, когда за мной придет отец. Он сказал, что сегодня меня тоже ждет очищение. Но чем дольше я слышу всхлипы Катарины, тем больше хочу спрятаться под кроватью. Монстры, сидящие там, не страшны.

Я слышу звук шагов и вздрагиваю. Катарина издает сдавленный вздох, а после накрывается одеялом с головой. Я тоже так делал, надеясь, что найду там свое спасение. Однако отцу ничего не стоило сдернуть его с меня и потащить в комнату боли.

Никто ее так не называет, кроме меня. Другие мальчики выходят оттуда с таким видом, будто собственными руками задушили дьявола. А я…

Я задыхаюсь снова и снова, пока толща воды накрывает мою голову, а мозолистые пальцы сжимают макушку, выдирая волосы.

Вода жжет в горле, затапливает легкие, лишает драгоценного воздуха. Перед глазами всегда темнеет, а в голове усиливается голос. Это голос отца. Он требует, чтобы я покаялся.

Покайся. Покайся. Покайся.

Я каюсь, но не знаю за что.

Я читаю молитву, но не знаю кому.

Я поклоняюсь, принимаю, соглашаюсь, верю, совершаю. Делаю все то, что от меня хотят.

Но не понимаю зачем.

Дверь рывком открывается. От пристального взгляда отца монстры с шипение прячутся по углам. Бесцветные глаза скользят от Катарины ко мне.

Я хочу умереть.

Я не хочу идти на очищение.

Я не грешен.

Его черное одеяние будто поглощает весь свет, и только крест ярким бельмом покачивается перед глазами. Я слежу за ним и чувствую, как разум медленно отключается.

– Вставай. – Отец всегда приказывает и никогда не просит.

Я с трудом встаю. Хочу спрятать руки покрытые глубокими шрамами за спиной, но отец бьет по предплечью указкой. Острая боль вспыхивает и вырывает из меня стон. На глаза наворачиваются слезы, и я прикладываю усилия, чтобы не расплакаться.

– Слезы – слабость, – говорит он каждый раз, когда наносит удар плетью. – Мой сын не должен быть слабым.

Я слабее остальных братьев. Я не могу выдержать и часа очищения.

Мне больно, больно, больно.

Но стоит этому слову сорваться с губ, как он наносит новый удар, не менее обжигающий, чем предыдущий.

Моя спина испещрена порезами. Они кровоточат каждую ночь, пачкают белые простыни, из-за чего наутро меня ругают. Я пытаюсь спать на животе, но когда холодный воздух пробирается под одеяло и касается порезов, боль становится такой невыносимой, что хочется содрать с себя кожу.

Если бы не Айзек, который нарушил правило и украл ради меня мазь, я бы все еще мучился от боли. Айзек мне не кровный брат, но в общине мы называем так друг друга. Когда Катарина отказалась обработать раны, Айзек занялся ими. Катарина сбежала со словами, что нас накажут. Айзек отмахнулся от нее.

Он так же, как и я, не верит в того, в кого верят остальные.

Он говорит, что однажды мы сбежим и получим свободную жизнь.

Без правил. Без боли. Без пустых молитв.

Прикосновения Айзека осторожные. Он мягко обрабатывает мои раны и дует каждый раз, когда я шиплю от боли.

– Мы выберемся, Джекс. Мы обретем новую жизнь.

Я цепляюсь за его слова, потому что ничего другого не остается.

В отличие от остальных в нас не осталось ни веры, ни надежды. Лишь мечты.

Айзек давно обработал раны, но продолжает проводить пальцем по ним. Я задерживаю дыхание, стискиваю челюсть, чтобы никакие посторонние звуки не сорвались с губ. Дверь в мою комнату открывается и врывается отец. Его безумный взгляд останавливается на моей спине.

Я вижу дьявольский огонь в его глазах.

Я чувствую, как животный страх наполняет мое нутро.

– Встать.

Мы безропотно встаем и следуем за ним. Айзек ободряюще смотрит на меня, но его никогда не наказывал мой отец.

Он никогда не заставлял его покаяться.

Отец заводит нас в комнату боли. Я хочу забиться в угол и закрыть глаза. Стыд, вина и страх затапливают меня. Айзек не должен каяться за мои грехи.

Айзек. Он…он…

Отец хватает Айзека, кладет его руки на стол и пристегивает наручниками. Я вижу слабую улыбку, но не могу ответить тем же. Меня трясет. Я обхватываю себя руками и отступаю, лишь бы не видеть наказание Айзека.

– Подойди ко мне.

И я подхожу. Отец вручает мне свою указку и заставляет бить по пальцам Айзека.

– Я-я н-н-не могу.

Он с силой обхватывает мою руку и наносит удар. Крик боли звенит в ушах. Слезы льются из глаз Айзека, но он не прячется. Продолжает стоять и выносить новые удары.

Айзек позаботился обо мне, а я причинил ему боль.

– Джекс, еще раз.

Я не могу. Не могу. Не могу.

Я не хочу причинять Айзеку боль, потому что чувствую ее внутри себя. Мне хочется вырвать себе сердце, лишь бы оно больше не кровоточило в груди.

– Джекс!

Я кладу руку на стол и бью по своим пальцам.

Быстро. Резко. До тех пор, пока кожа не разрывается, и кровь не начинает падать на металлический стол.

Удар. Удар. Удар.

Чем больше я себя убью, тем тише становится в груди.

Отец хватает меня и тащит к большому тазу, наполненному до краев водой.

Лучше я, чем Айзек.

В тот день я впервые искренне покаялся.

Потому что я испорченный.

Я – воплощение греха.