– Не нам судить решения царя, – начал свою речь постельничий. – Но вот уже половину луны царь призывает к себе главного советника и говорит с ним о делах государственных. Я слышу их разговоры, поскольку каждый вечер готовлю царские покои к ночному отдыху.
– На то он и советник, – заметил другой царедворец.
– Да, – согласился постельничий. – Однако признайте, друзья: никогда наш главный советник не отличался большой прозорливостью, ведь должность досталась ему по наследству.
– Что верно, то верно, – подтвердил Эгил. – Советник человек незлой и веселый, но глубины суждений ему не хватает. Он начитан и хитер: на царских советах не говорит и слова, пока не выскажутся все. А затем присоединяется к мнению большинства. Таков был и отец его; оставив должность сыну, он передал ему и свою изворотливость. Я был немало удивлен, когда узнал, что царь совещается с главным советником в своих покоях один на один.
– Удивился и я, – продолжал постельничий. – Всякий раз, когда царь спрашивал его о том или ином деле, главный советник обращался к истории. Сначала он рассказывал о подобной ситуации, случившейся в глубокой древности, а затем говорил, как стоило поступить правителю, царствовавшему тогда. После этого обычно наш владыка восклицал: «Какое мудрое суждение!» – и говорил, что советник указал ему наилучший путь.
– Не можешь ли ты рассказать подробнее об одном из таких случаев? – попросил Урук-Син.
– Не хотелось бы выбалтывать царские секреты, – с сомнением произнес постельничий. – Но об одном случае поведать могу, потому что царь уже издал указ, и об этом скоро узнают все жители Вавилона. Не далее как четверть луны назад царь спросил советника, что делать ему с иноземными пришельцами, которые наводнили Вавилон в последние годы.
– Да, это настоящая беда! – откликнулись прочие сотрапезники. – Они приносят сюда обычаи, которые чужды Вавилону!
– Вместе с тем они приносят и знания, и свои умения, – заметил постельничий. – Руками пришлых мастеров и рабочих построены наши великие храмы. Поэтому иноземцы нужны великому городу.
– И что же ответил советник? – Голос Урук-Сина срывался от волнения.
– Советник напомнил владыке об истории фараона, который был также смущен наплывом чужеземных племен в свой город. Фараон предпочел их выслать, и из-за этого случилась война, которая унесла жизни многих фараоновых подданных. Советник же сказал, что лучше было бы женить пришельцев на женщинах-египтянках. В таком случае чужеземцам волей-неволей пришлось бы принять все местные обычаи, а дети и внуки их были бы уже настоящими подданными фараона.
– Воистину мудрый совет! – воскликнул эконом, поглядывая на Урук-Сина. – В одном я сомневаюсь: что эта светлая мысль пришла в голову советнику!
– Ему или кому-то другому, но царь намерен женить на вавилонянках тысячу ремесленников и мастеровых, которые прибыли в наш город в последний год. Указ уже выбит на табличках, и скоро в нашем городе зазвучат тысячи свадебных труб! – сказал постельничий.
Урук-Син же сидел, будто громом пораженный. Ведь именно об этом случае с фараоном они беседовали с советником десять дней назад! Так вот почему главный советник свел такую близкую дружбу с молодым звездочетом: прознав, что Урук-Син обладает даром проницательности, советник хитростью добывал у него нужные сведения. Которые потом выдавал за собственную премудрость!
Заметив его задумчивость, Эгил похлопал юношу по спине и вполголоса сказал:
– Не печалься, Урук-Син. Это дворцовая жизнь: впредь будешь осмотрительней.
На следующий день Урук-Син оседлал коня и поехал к Аккаду, чтобы поведать о случившемся. Старец выслушал его спокойно и, казалось, совсем не был удивлен словам звездочета.
– Этого следовало ожидать, ученик мой, – произнес Аккад после своей обычной паузы. – Но сделал ли ты какой-то вывод из всего этого?
– Да, учитель, – ответил Урук-Син. – Я не буду больше столь откровенен с главным советником. Да и с кем-либо еще.
– Это правильно, – улыбнулся Аккад. – Тебе следует быть более сдержанным в речах и водить осторожную дружбу с любым из царедворцев. Но это только половина вывода. Что еще стоит сделать тебе, Урук-Син?
Звездочет задумался.
– Не знаю, о наставник.
– Что ж, пора вновь испачкать твои руки в глине, – сказал старец. – В ближайший свободный день отправляйся в мастерскую Ашура и садись за свой ученический стол. Не зазорно царскому звездочету наносить клинописные знаки на сырую глину. Этим ты уподобляешься богу мудрости – Набу, который чертит на небесных табличках судьбы людские!
Так Урук-Син, царский астролог и звездочет, вновь попал в клинописную мастерскую. Он пришел к Ашуру в своей старой одежде обычного подмастерья, а роскошный наряд звездочета оставил во дворце. Лавочники, завидев его, идущего пешком по узким торговым рядам, не могли глазам своим поверить. Это ли великолепный Урук-Син, приближенный царя? Мастер Ашур, впрочем, не был удивлен визиту своего бывшего управляющего. Аккад предупредил его, что Урук-Син придет, чтобы познать новую мудрость. В ученической уже все было готово: глина, вода и свежие клинья. Урук-Син с удовольствием взялся за свою прежнюю работу. Но прежде всего он взглянул на образец, с которого ему следовало переписать старую вавилонскую поговорку. Она гласила:
Чужой вол ест траву, а свой голодный лежит.
Сосредоточившись на работе, Урук-Син старался проникать в смысл пословицы. Но снова ее тайная мудрость была для него словно окутана туманом. Начертав ее десять раз по четыре, как и было положено, Урук-Син умыл свои руки, снял кожаный передник и покинул мастерскую. Он направился в дом Аккада, чтобы получить разъяснение об истинном смысле поговорки.
– Что ты понял сегодня, Урук-Син? – задал вопрос его ветхий учитель, мудрец и самый богатый человек в Вавилоне.
– Мне стыдно признаться, наставник, но… ничего, – отвечал Урук-Син. – Какие-то волы, трава…
– Какие-то? – удивился Аккад. – Разве не сказано в поговорке: свой и чужой. Речь о твоем собственном воле, Урук-Син!
– У меня во владении есть поле и несколько пар волов, которые вспахивают его, – сказал Урук-Син. – Мне подарил его великий правитель – царь Вавилона. Но я не бывал на том поле; лишь получаю доход от него.
– Что такое вол, Урук-Син? Это тот же бык, а бык, как ты знаешь, – божество в виде животного. Быком называют судьбу: борозда, которую он оставляет в поле, это путь человеческой жизни. Иносказательно, вол – твоя собственная жизнь, но ты предпочитаешь кормить вола чужого. Теперь понимаешь, о чем говорится в пословице?
– Смутно, наставник, – тихо проговорил Урук-Син. – Видно, царская служба сделала меня последним глупцом.
– Не глупец ты, Урук-Син, – рассмеялся Аккад. – Ты лишь молод и не имеешь опыта. Эта поговорка прямо указывает тебе на то, что случилось меж тобой и главным советником. Ты кормил его вола, а надо было кормить своего! Ты обладаешь прозорливостью и умножаешь свои знания. Из-за этих качеств тебя и взяли во дворец. Но ты не приносишь свои знания царю: он получает их через посредника. Стоит ли удивляться, что посредник и получает награду?
– Боги милосердные! Ты прав, мой мудрейший учитель! – вскричал Урук-Син. – Как же я не понял этого с самого начала?
– Чтобы понять эту истину, нужно пройти сквозь печальный опыт, – ответил Аккад. – Каждый истинный мудрец совершает эту глупость: раскрывает премудрость недостойному, отдает сокровище явному вору! Иди, Урук-Син, и впредь не корми чужих волов. Заботься о своем воле, ведь это твоя собственная судьба. Корми его лучшей травой, которая у тебя есть! Пусть твои знания работают на тебя, а не на кого-то другого.
– Дашь ли ты мне и в этот раз особую молитву, чтобы я мог лучше следовать этой заповеди? – спросил звездочет.
– Хорошо, что ты вспомнил о молитве, – мягко произнес старый мудрец. – Это значит, что сердце твое готово впитывать мудрость древних истин. И оно жаждет молиться. Конечно же, я дам тебе молитву. Это молитва о благом молчании и уместных словах. Твори эту молитву во второй половине дня, после обеда. И тогда ты будешь знать, где промолчать, когда слова излишни и что сказать, когда нужно будет говорить.
В благом молчании была зачата Вселенная, в благом молчании дух человеческий входит в семя плоти, из которого затем развивается плод и рождается дитя.
В благом молчании возникают благие идеи, благое молчание – это матка, в которой взрастает счастье человеческое. Разум мой, научись молчать! Мысли кишат в тебе, как навозные черви в выгребной яме. Не уподобляйся грязной яме, но очистись и стань пустым и высоким, как небо. Небо ясно, в нем светит солнце либо луна, его украшают звезды, и любое облако в нем неслучайно. Облака можно уподобить словам – но словам уместным. Как облако закрывает небо лишь для того, чтобы послать на землю дождь либо даровать прохладу тени, так и слова твои должны быть уместны и целесообразны.
Благое молчание и уместные слова – это ключ к успеху в жизни. Когда мы знаем, где смолчать, а где молвить слово, мы остаемся в дружбе со всем миром и не вредим себе. Неуместные слова – корень всех недоразумений, причина того, почему наши цели не достигаются, а желания не исполняются.
Вот притча о том, как важно молчание.
Два жреца сложили костры и положили на них жертвенных животных. Тут они стали спорить о том, чьи мольбы достигнут неба, а к чьим словам боги останутся глухи. «Я, – говорил первый жрец, – буду молиться так истово, что бог спустит огонь с небес и подожжет мой костер!» Второй отвечал, что бог услышит именно его молитву и зажжет его костер. Оба кричали так, что не слышали не только друг друга, но и самих себя. Третий жрец пребывал в молчании: он знал, что цель жертвы – союз с богом, и все, что нужно человеку, – совершать положенные действия. Он думал не о себе, а о боге, и в тот момент, когда третий жрец уже собирался подпалить свой костер, с неба сошел огонь и поджег его жертву.
Эта притча говорит, что молчание часто бывает более ценным, чем слова. Не говори слишком много, разум мой, но взвешивай каждое слово. Невзвешенные слова пусты, они не стоят ничего. Но они могут быть ядом, который отравит жизнь говорящего. Тебе даны два уха и один рот – так что дважды послушай и один раз скажи!