Мир сверхъестественных существ, в которых верили славяне, многолик и разнообразен. Одни из этих сущностей, что в XIX веке называли нечистой силой, были выходцами из потустороннего мира, другие, по убеждению священников, – родом из самого ада. Но люди много поколений верили, что и рядом с ними, в одном и том же мире, обитает множество волшебных существ, наделенных магией и способных превратиться во что угодно. И, куда ни глянь, мы везде встречаем оборотней. Эти удивительные и противоречивые существа появляются везде, где есть хотя бы намек на магию и колдовство. Но если большинству людей было не дано превращаться в зверя, то для любого сверхъестественного существа оборотничество считалось обычной способностью.
В мифологии славян несколько разновидностей подобных существ, и самыми многочисленными были духи – хранители локусов, то есть мест или пространств: лесов, полей, рек, озер, домов, бань и т. д. И ближе всех к человеку находились домовые духи-хранители. Называли их по-разному: просто домовой, домовой дед, суседко, суседушка, доможил, хозяин и т. д.
Сейчас домовых представляют как неких доброжелательных и заботливых покровителей дома и семейного очага. Это верно лишь отчасти. Домовые действительно были духами-покровителями, но их покровительство распространялось на дом, придомовые постройки, домашних животных и скот. Но не на человека. Судя по многочисленным рассказам, суседко мог быть настроен к хозяину дома не слишком дружелюбно и нередко вредил, мог даже придушить во сне, хотя обычно не до смерти.
Но это не мешало домовым быть одними из самых популярных героев славянского фольклора, некоторые былички о них датируются даже началом XXI века! Описывались духи – хранители дома по-разному, даже сложно сказать, был ли у этих существ свой собственный облик или для них характерен полиморфизм. Дело в том, что в быличках домовой мог описываться и как маленький человечек, заросший шерстью, и как высокий старик с длинной бородой. Несколько примеров: «В Смоленской губ. (в Дорогобужском уезде) видали домового в образе седого старика, одетого в белую длинную рубаху и с непокрытой головой. Во Владимирской губ. он одет в свитку желтого сукна и всегда носит большую лохматую шапку; волосы на голове и в бороде у него длинные, свалявшиеся. Из-под Пензы пишут, что это старичок маленький, “словно обрубок или кряж”, но с большой седой бородой и неповоротливый»[131].
Нередко рассказывали, что выглядел суседко точь-в-точь как хозяин дома, причем даже умерший, то есть один из предков нынешних владельцев. «Домовой, да, на хозяина похож, появляется только ночью. Я видела своего деда, он не родной, моего отца дядька, жил с нами. Он уже не живой. Ночью в шубе ходил»[132].
По другим поверьям, домовой мог показаться в облике любого члена семьи, но обычно отсутствующего в данный момент мужчины: например, того, кто в лес на охоту или в город на заработки ушел. Разве что в семье есть только женщины, тогда и в женском обличье можно его увидеть. Но, приняв вид кого-то из хозяев, домовой часто сохранял и какие-то признаки зверя: например, густую шерсть по всему телу или лошадиные уши. А то, бывало, в человеческом обличье он начинал «ржать по-кониному», передразнивая лошадей.
Домовой. Иллюстрация из книги «Азбуковник языческой Руси». Борис Забирохин, 1993 г.
© Борис Забирохин, 2024
Однако во всех быличках и бывальщинах отмечалось, что суседко умеет «скидываться» или «перекидываться», то есть является оборотнем, и обличья меняет часто, хотя у него есть свои предпочтения в выборе животного. Несмотря на общеизвестную любовь к лошадям, об этом образе домового люди упоминали редко: видимо, из-за больших габаритов коня, плохо сочетающихся с пространством крестьянской избы.
Но у домового было еще одно любимое животное – кошка. Котенка иногда заводили специально, чтобы порадовать и задобрить домового, и выпускали в дом со словами: «Вот тебе, хозяин, мохнатый зверь на богатый двор». И чаще всего домового видели в образе кошки. В рассказах особо подчеркивалось, что это была не живущая в доме кошка, а какая-то другая, да и вела она себя странно: то смотрела жутким взглядом, то в углу избы скреблась, а то и ночью приходила и на грудь наваливалась так, что дышать становилось нечем.
«В каждом доме должен быть домовик. Баба соседка рассказывала: “Меня всю ночь давил домовой. Лежу я на спине, подходит ко мне котик. Я говорю: ‘Котик, котик!’ – и глажу его. А он говорит: ‘Я не котик, я домовик!’ – да как придавит меня”. Ну, эту бабу домовик не задавил»[133].
Впрочем, домовой мог быть и ласковым, особенно если кого-то из семьи полюбит и начнет привечать. Крестьянин деревни Тюшляево Иван Кондратьев рассказывал случай из своего детства: «Однажды спал я вместе с матерью и проснулся, ночь была месячная, и накинул на шею матери свою руку, и под руку попала кошка, она сидела на затылке – на волосах и была не наша, а какая-то серая. На другой день я спросил у матери о чужой кошке, и она мне сказала: “Полно дурак, это был домовой, заплетал у меня косу”»[134].
Впрочем, хотя образ кошки, по народным поверьям, и был наиболее любим домовым, однако сами поверья, видимо, довольно новые. Обычай держать кошек в крестьянских домах появился лишь в XIX веке. А до конца XVIII века эти мурлыки обитали только в помещичьих усадьбах, да и то считались роскошью. По своду законов начала XIV века («Правосудье митрополичье») штраф за похищение кошки составлял 3 гривны, а за похищение жеребца – 1 гривну[135]. То есть кошка ценилась дороже, не столько из-за пользы, сколько из-за редкости этого зверька, привозимого тогда торговцами из стран Ближнего Востока.
Поэтому древнейшим животным, в которое любил оборачиваться домовой-дух, была ласка, и только в XIX веке ее заменила кошка. Собственно, ласка действительно чем-то близка к кошке, и до тех пор, пока в крестьянских избах не появились столь любимые сейчас домашние питомцы, ласки повсеместно обитали в подпольях и на дворах, ловили мышей и выпивали из блюдца молоко, приготовленное для домового. Потом, правда, они из домов почти исчезли, не выдержав конкуренции с более крупными и сильными охотниками за мышами. Но и в XIX веке еще сохранялись поверья о способности домового принимать облик этого шустрого симпатичного зверька. «Само-то ведь дед-домовой, это ласка, зверек такой. Ушки черненьки. Она скотину нову не любит, завьет гриву-то. А у меня серых овец не любила; дак все гоняла овец до ноци, не любила. Как двенадцать часов прошло, как рукой сняло, все проходит. Это-то домовейко и был, ласка-то»[136].
Среди зооморфных образов домового третье место по популярности (после кошки и ласки) занимает змея, что несколько неожиданно. Казалось бы, это пресмыкающееся никак не ассоциируется с домашним уютом и непохоже на домашнего питомца. Однако же поверья о змее – хранительнице дома были широко распространены у всех славянских народов. Речь, конечно, идет об ужах, которых в прошлом действительно можно было часто встретить на скотном дворе и в подполье, где водились мыши. Иногда заползали змеи и в избу, где грелись у печи и лакомились из блюдца молоком, оставленным домовому. Видимо, это и послужило причиной распространения быличек о том, что домовой оборачивается змеей и сторожит хозяйское добро.
Ласки. Гравюра Иоганна Элиаса Ридингера, 1751 г.
The Rijksmuseum
Стопар – домовой-дух болгар – хотя и мог принимать разный вид, но любимым у него был именно образ змеи. Немаловажную роль в появлении историй о домовой-змее играли поверья о хтонической природе этих пресмыкающихся, то есть о связи змей с подземным и потусторонним миром. Нередко домовую-змею считали воплощением души предка. Поэтому она покровительствовала дому, оберегала скотину и даже пчел, если они были в хозяйстве.
Так как чаще всего воплощением домового духа считали ужа, то во многих местах расселения славян существовал запрет убивать этих безобидных змей. Считалось, что даже случайное убийство ужа на территории дома и двора может повлечь смерть кого-то из членов семьи[137].
Змея и бабочка. Йохан Тейлер, XVII в.
The Rijksmuseum
Чтобы подчеркнуть сверхъестественный характер домовой-змеи, указывалось что-то необычное в ее облике: например, две головы, камень в ней или странный цвет. Так, в одной из быличек «очевидец» рассказывает: «Однажды вышел, а под мостом[138] красная змия, так и увиватся. А это дворовой. Так она толстая, красная»[139].
Этим обличья домового не ограничиваются. Он, судя по рассказам, мог перекинуться в самых разных животных: в собаку, зайца, теленка, даже в медведя, правда, с человеческими головой и ступнями ног. Образ медведя тоже, видимо, очень архаичный и связан с загробным миром и культом предков.
Мог домовой-дух превратиться и в какой-то неодушевленный предмет: например, в мешок с мукой, кадушку, копешку сена и т. д. В XIX–XX веках более образованные люди пытались как-то объяснить все эти поверья, которые тоже считали правдивыми. Чаще всего такие «рациональные» объяснения сводились к предположению о том, что домовой может наводить морок, вот человеку вместо его истинного обличья и чудится, мнится то кошка, то змея, то пустая бочка. Но вера именно в оборотничество все же была сильнее. И это касалось не только домового, но и других сверхъестественных сущностей, обитавших на территории подворья или усадьбы. Не менее искусен в оборотничестве был банник.
Баня (байна, мовница) в жизни славян, особенно восточных, играла важную роль и была поистине культовым местом. В ней не только мылись, но и лечились, рожали детей, снимали порчу, делали любовные привороты и гадали. Но отношение к этому месту было противоречивым. С одной стороны, оздоровительная и очищающая сила бани не подвергалась сомнению, а с другой стороны, это место повсеместно считалось нечистым. Не в смысле грязным, а связанным с нечистой силой, которая, по поверьям, водилась в бане. Потому здесь и проводили колдовские ритуалы, ворожили, творили заклинания. Перед походом в баню рекомендовалось даже нательный крестик снимать, чтобы не разгневать банную нечисть, в первую очередь – банника (баенника), самого хозяина бани, ее духа-хранителя. В женском варианте его называли банной бабушкой или обдерихой.
Образ банника еще более архаичен, чем образ домового-духа, о чем свидетельствуют зооморфные черты: шерсть на голом теле, длинные когти, иногда птичьи лапы или хвост. И, конечно, банник был оборотнем, как и вся славянская нечисть, поэтому нельзя сказать наверняка, как он выглядел.
Традиционно описывают этого духа как голого старика с длинной бородой. Но, так же как и домовой, банник часто появлялся в образе черной (реже белой) кошки и змеи. Эта змея, по поверьям, обладала чудодейственной силой, особенно ее слюна, которая несет особую магическую или жизненную энергию. Чтобы получить волшебную силу от банной змеи, нужно ее поцеловать. Что это за сила, рассказывали по-разному: кто-то говорил о богатырском здоровье и физической мощи, а кто-то – о всеведении или знании кладов. В быличке, записанной в начале XX века историком М. И. Смирновым, рассказывается: «Увидишь ты в байне змею, поцелуй ее – половину узнаешь. Слюну у ней возьмешь – все узнаешь. Увидел мужик змею, испугался и отказался от слов. Так змея такой шип устроила, что еле он ее в каменку загнал»[140].
Реже встречаются былички, в которых банник предстает в образе собаки. «Мы с Шурой… пришли раз в байну… а черная собачка, така ма-аленька, выбежала тут. У нас собаки-то взрослые были, а тут такое – дворянка зовется… “Ой, тут собака разве была бы? – говорит бабушка. – Не собака, а хозяин, наверно, был, баенный хозяин”»[141].
В бывальщинах севера и центра России банника иногда описывают как страшное, мохнатое, непонятное существо, хотя признаки кошки у него все же оставались. Например, банник мог погладить моющегося мягкой пушистой лапой, а мог и когти выпустить и даже кожу содрать, если человек ему чем-то не угодил или банные правила нарушил: например, крест забыл снять или начал торопить того, кто с ним в баню пришел, либо ночью вымыться решил.
Во Владимирской губернии тоже рассказывали о мохнатых лапах банника, с этим связан интересный обряд гадания. В Святки ночью девушки шли в баню гадать «на жениха» и по очереди выставляли из двери бани обнаженные части тела. Считалось, если банник погладит мохнатой лапой, то жених будет богатый, если холодной и шершавой – то бедный, а уж если когтями царапнет, то, значит, суждено за злого мужа пойти. Ну а коли не дождется девица никакого знака, значит, в следующем году замужем ей не быть[142].
Кроме живых существ банник мог обернуться любым предметом, так или иначе связанным с баней, чаще всего веником или головней. А мог превратиться в камень из печки-каменки. Вот сидит на полке голый старик с зеленой бородой. А мигнешь раз – и уже просто камень-голыш из каменки[143].
Домовой. Иллюстрация из книги «Азбуковник языческой Руси». Борис Забирохин, 1993 г.
© Борис Забирохин, 2024
Разные обличья умел принимать и другой домашний дух-хозяин – овинник (подовинник, овинный дед). В его ведении были хозяйственные постройки (овин, рига), где сушили зерно перед обмолотом. Учитывая, что в период сбора урожая в овине разжигали огонь в специальной яме, овинник, предположительно, был древним духом огня. Об этом свидетельствуют и разнообразные обряды принесения жертв в овине, и ритуалы лечебной магии, которые проводили там же. Да и древние источники тоже подтверждают особый статус этого духа. Сохранились сведения, что ежегодно перед началом обмолота овиннику резали черного петуха, а в христианские времена кропили яму, где горел огонь, не только жертвенной кровью, но и святой водой[144]. О том, что в овине совершались древние, языческие обряды поклонения огню, еще в конце XI века упоминал некий Христолюбец, отмечавший, что язычники «молятся под овином огневи…»[145]
Однако при всем опасливом и уважительном отношении к овиннику историй про него сохранилось значительно меньше, чем про домового и банника. Рассказывают, что обитал этот дух под овином, то есть в самой яме, где поддерживали огонь, сушивший зерно. Поэтому любой облик овинника нес на себе признаки огненной стихии.
Чаще всего он мог показаться высоким человеком с волосами, курящимися темным дымом. Иногда у этого существа были еще рога, мохнатая шерсть и длинный хвост. Эти детали, скорее всего, отражают христианские представления о нечистом духе – черте. Но овинник мог принять облик кого-то из членов семьи, чаще умершего, и в человеческом виде, судя по поверьям, нередко помогал крестьянам в работе на риге или на гумне. Однако хозяина овина добрым духом тоже назвать нельзя, он мог жестоко наказать человека за неуважение, за работу в праздник или по ночам – кинуть горящей головней, столкнуть в яму с огнем или вообще спалить овин.
У овинника был и зооморфный облик – он мог обернуться огромным черным котом с горящими огнем глазами. То есть и у этого домашнего духа излюбленным образом был кот. Видимо, это связано с тем, что люди верили в потустороннюю сущность кошек, поэтому и наделяли их обликом разнообразную «домашнюю» нечисть. Да и как не верить в «кошачью магию», в то, что кошки связаны со сверхъестественными силами? Эти домашние питомцы живут и «ходят сами по себе», ступая мягкими лапами, неожиданно появляются словно из ниоткуда, сверкнут в темноте желтыми глазищами и снова исчезнут, как и не было их.
Домовой или овинник в зооморфном облике могли обернуться большим котом. Гравюра неизвестного автора.
The Rijksmuseum
Реже встречаются рассказы о превращении овинника в черную собаку или даже в медведя, хотя в последнем случае рассказчик обычно оговаривается, что почудился кто-то, «как медведь большой и лохматый»[146].
Рядом с человеком, в том же доме или на подворье, обитала и другая, чаще вредоносная, нечисть: например, кикиморы, злыдни, шуликуны, ичетики (духи мертворожденных младенцев). Однако, что интересно, в отличие от духов-хранителей, все эти разнообразные бесы и бесенята не отличались способностью к оборотничеству. Разве только о кикиморе изредка рассказывают, что она способна насылать разный морок и видения, и тогда в избе начинают казаться, чудиться, блазиться всякие животные: то поросенок по горнице бегает, то теленок, то собака. Но это именно видения, морок, в быличках редко говорится о превращении самой кикиморы. А если о таких случаях и рассказывают, то отмечают человеческий облик этой нечисти, которая может показаться соседкой или нищенкой.
Злыдни, олицетворяющие неприятности, преследующие человека, хоть и описываются по-разному, но оборотнями не считались. Так же как и святочная нечисть, которую чаще всего называли шуликунами, шеликунами или святочницами[147].
Не исключено, что такая «дискриминация» вредоносной нечисти была связана с оценкой дара оборотничества как почетной, в целом положительной способности, свойственной сильному существу, владеющему магией. И всякие мелкие, хотя и вредные, бесы этой способности были недостойны. Вот и среди природных духов способность превращаться в разных существ в большей степени была присуща наиболее почитаемому персонажу низшей славянской мифологии – лешему. И он в искусстве превращения превосходил даже домовых и банников.
Природные и стихийные духи играют важную роль в мифологии любого народа, так как они олицетворяют те силы, с которыми людям приходится сталкиваться ежедневно и практически во всех сферах своей жизни. Эти сверхъестественные сущности всегда рядом, в отличие от богов – представителей высшей мифологии. К тем запросто не обратишься и краюхой хлеба не задобришь, для этого нужны волхв или жрец, особое святилище и сложные ритуалы. Да и обитают боги в ином, недоступном человеку, мире.
В лесу. Карл Бодмер, 1851 г.
Hannan Fund / The Art Institute of Chicago
Поэтому с распространением христианства старые языческие боги довольно быстро утратили авторитет, но осталось почитание стихий и природных сил: земли, воды, ветров, деревьев. Их наделяли душой и разумом, сверхъестественными покровителями и хозяевами, которые и были, по сути, душами стихий. Одним из таких хозяев, причем уважаемым и почитаемым вплоть до XX века, был лесной дух – леший, о котором рассказывали множество быличек и бывальщин.
И это неудивительно, ведь лес играл в жизни наших предков огромную роль. Славяне, особенно жившие на севере и востоке своих земель, существовали в окружении дремучих лесов, буквально отвоевывая у них жизненное пространство и участки под пашни. В лесу пасли скот, собирали грибы и ягоды, ловили рыбу в озерах и речках. Лес снабжал людей дичью, мехами и шкурами для зимней одежды, строительным материалом и разнообразной утварью – от деревянных ложек и мисок до многоведерных бочек. Поэтому люди очень серьезно относились к его хозяину – лешему, которого называли еще «лесовик», «лешак», «лесной дед», часто уважительно – «сам-то», а то и с великим почтением – «лес праведный»[148].
Этнографы, как дореволюционные, так и современные, собрали великое множество историй о лесном хозяине. Поэтому, казалось бы, воссоздать облик этого мифологического персонажа совсем не сложно. Вот только проблема в том, что леший, судя по поверьям, обладал почти неограниченной возможностью менять свой облик. Его можно назвать оборотнем-универсалом, способным в один миг сменить несколько обличий и превратиться хоть в медведя, хоть в мышь, хоть в гриб боровик. А вот какой на самом деле этот лесной дед – так и останется загадкой.
Хотя, рассказывают, был способ увидеть истинный облик хозяина леса, только еще требуется прочитать правильное заклинание. Нужно в ночь на Ивана Купалу срубить осину, чтобы она упала вершиной на восток. Встать на пенек и, нагнувшись и посмотрев между ног, произнести слова заговора: «Дедушка леший, появись, покажись не серым волком, не черным вороном, не елью жаровою, а таким как я»[149]. А по собственной воле леший мог показаться человеку в самых разных обличьях.
Образ лесного хозяина тесно связан с архаичным культом деревьев, это подтверждается многочисленными рассказами о том, что леший часто принимает вид дерева: сосны, ели, березы, куста или древесного пня. «Стоит он, примерно, подле высокой ели, и кажется тебе, что подле ели стоит еще другая ель, а между тем на самом-то деле – это и есть леший»[150]. Эта способность характерна не только для самого хозяина, но и для всей его родни. Причем лешие меняли свой почти человеческий облик на древесный мгновенно, неуловимо для глаз. Вот отрывок из былички о том, как мужики лешачиху ловили: «Вокруг стога бегает лешачиха, а за ней-то мужики с крестом. А как крест-то накинули, думали – баба, а она – пень»[151].
Бывало, леший показывался и как человек, но все равно сохранял какие-нибудь древесные признаки. Например, часто рассказывают, что видели лешего, похожего на высокого старика с кожей, словно еловая или березовая кора, на голове мох и борода зеленая. «Сам весь еловый, и руки и голова»[152].
А еще повсеместно рассказывали, что леший может менять не только свой облик, но и рост. В лесу с высокими деревьями хозяин идет вровень с ними, как корабельная сосна, а как выходит на полянку, так уменьшается до размера травинки и может спрятаться под земляничным листом или размером с гриб становится. Еще в XVIII веке этнограф и фольклорист М. Д. Чулков (1744–1792) писал: «Когда ходят они (лешие) между травою, то становятся с ней равны, а когда бегают по лесам, сравниваются с высотою оных»[153].
Однако если леший не хотел, то признать его в путнике, случайно встреченном в лесу, было довольно сложно. При желании этот дух мог принять облик знакомого, соседа, родственника, в том числе и умершего. Так, в одной быличке передан разговор с охотником, пришедшим из леса:
«– Ты, Сергей, один ходил в лесу-то?
– Да нет, я не один ходил, а я ходил с Федором.
– Да как же так ты с ним ходил, когда он уже позапрошлый год умер в городе?
– Он ходил, вместе курили, разговаривали!
– Ну, дак, это под видом Федора к тебе леший подходил»[154].
Мог леший и вовсе тенью показаться, что намекало на его связь с потусторонним миром. И мелькал перед зашедшим в лес человеком то ли тенью, то ли непонятным виденьем меж кустов, стелился туманом по оврагам и лощинам, то свистал синицей, то стрекотал сорокой, то шумел в ветвях деревьев, пугая забредших в чащу грибников или охотников. И знали люди – то леший шалит, вот и чудится всякое, блазнится.
В быличках и бывальщинах описываются и реальные звери, в которых любил превращаться леший. Особенно часто он оборачивался медведем, с культом которого, видимо, был связан в древности. Потому что именно медведь считался у некоторых славянских племен не только тотемным животным, но и хозяином леса и даже ипостасью языческого бога Велеса.
Леший мог превращаться и в зайца, и в волка. Среди птиц любимыми образами лесного хозяина были ворон, филин или сорока. Правда, судя по рассказам, в птичьем обличье он показывался редко, можно было только слышать, как он ухает филином или стрекочет по-сорочьи.
В некоторых историях леший предстает каким-то непонятным звероподобным чудищем, например наполовину конем, наполовину человеком, или же огромной лягушкой, расхаживающей на задних лапах. «Вдруг из лесу к нашей теплине идет голая образина вроде лягушки, а ростом с человека. Подходит к теплине греться и ляпает себя по брюху лапами, брюхо-то все желтое, а пупок зеленый… А “он” стоит да хохочет у костра»[155].
Судя по поверьям, лесной дух не испытывал никаких проблем с оборотом, не нуждался в каких-то артефактах или заклинаниях, он легко и мгновенно менял свою форму и мог превратиться не только в зайца, пень или гриб, но и в дом, копну сена или вихрь. В одной северной деревне близ Архангельска рассказывали: «А как ветер, вихорь, дак это уж самый леший. Вот здесь позапрошлый год такой был ураган, крыши сняло, а град с маленькое яичко был. А где он шел, этот вихрь-то, дак столько лесу навалило, вы и не поверите. Все сосны вповалочку леший-то выворотил. Это уж нечистая сила тоже, леший-то. Он кем хошь прикинется, хоть зверьком, хоть колесом у телеги, да кем хошь»[156]. «Леший превращается. В дом может превратиться. Вот у нас здесь стоит дом, и в каждом окне свецка. Это леший дом, люди так скажут»[157].
Разнообразие удивительных, фантастических историй о лесном хозяине свидетельствует не только о тесной связи человека с лесом, но и о страхе перед ним. Это был чуждый, иной мир, который воспринимался как опасное, колдовское место. Человек себя там чувствовал неуютно, в том числе и из-за того, что понимал: он приходит в этот чужой мир незваным гостем, бьет зверей и птиц, рубит деревья, собирает грибы и ягоды и ничего не отдает взамен. А расплачиваться с хозяином леса рано или поздно придется, вот и чудились людям всякие страсти, за каждым кустом виделись бесы и разная нечисть, облик которой принимали лесные духи.
Русалка или лесавка (дух леса). Гравюра Гаста ван де Валль Перне.
The Rijksmuseum
Интересно, что большинство быличек и бывальщин не такие уж и старые, некоторые записаны даже во второй половине XX века, но вера в лесных духов и их сверхъестественные способности оказалась очень устойчивой.
Низшая славянская мифология довольно разнообразна и не ограничивалась, конечно, лешими. В водоемах обитали водяные, омутники, русалки, в болотах – болотники, трясинники, багники (обитатели черных торфяных ям). В полях тоже были свои сверхъестественные хозяева: полевики, полуденницы (духи летнего зноя), по дорогам гуляли ветра и вихревые бесы, а тучи гоняли бесы-хмарники.
Но вот таких ярких способностей к оборотничеству не демонстрировал больше ни один древний мифологический персонаж. Хотя, возможно, потому, что люди реже сталкивались с проявлениями силы этих бесов, вот и не нашло разнообразие их образов отражения в народном фольклоре. Чаще всего стихийных духов, бесов или демонов представляли похожими на людей существами, лишь изредка наделяя их какими-то особыми чертами. Например, болотник мог быть похож на большую лягушку, а водяной – на сома или налима: «Он по-всякому бывает. Высунет голову на сушу и положит. Цветом бывает синий или, как налим, цвятной, ета летом около Пятрова дни, когда жаркие лучи. У няго есть два уса толька. Он похож на рыбу с хвостом. Снизу у няго два крыла»[158]. Но чаще и водяного описывали как человекообразное существо: «Он, верно, зеленый весь. Ну, так всегда в воде, так как же! С бородой, да. Говорит как человек, только зеленый весь»[159].
Русалки, столь популярные в народе, обычно описывались либо как красивые девушки с длинными волосами, либо как уродливые старухи, причем меняли образ мгновенно. Иногда в бывальщинах рассказчик замечал, что русалки могли оборачиваться в животных, но как и в кого, мол, сам не видел. Так, о русалке в Полесье рассказывали, что она «може усяко обернуться», «сделается чым хоче», однако в быличках она фигурирует преимущественно в женской ипостаси[160]. Подробностей об этом обычно не сообщается, но способность к оборотничеству по привычке приписывается как любому сверхъестественному существу.
Это же касается и полевика с полуденницей. Описываются они, как правило, в антропоморфном образе, лишь в некоторых быличках отмечается, что встречали полевика в виде огненной искры, сверкающей среди колосьев, или же в образе пылевого вихря. Полуденница же если появляется перед человеком, то в виде женщины или старухи, иногда с раскаленной сковородкой в руках. А вот на превращения в животных или птиц и те и другие, судя по рассказам, были неспособны.
Один из самых необычных бесов-оборотней – огненный змей, или, как его еще называли, змей-любак, прелестник, волокита или даже маньяк (от слов «манить», «заманивать»). Этот представитель нечистых сил занимался тем, что соблазнял женщин-вдов, солдаток или брошенных невест, то есть тех, кто тосковал по мужским объятиям и любви. Поверья о змее-любовнике были распространены у всех славянских народов, и даже отличия встречались совсем незначительные.
Этот нечистый дух летал по небу в виде ярко-золотистого чешуйчатого змея с крыльями, огненного шара с длинным хвостом или даже огненного коромысла. А подлетев к дому своей жертвы, рассыпался золотыми искрами и на дворе оборачивался мужчиной или сквозь трубу проникал прямо в дом. Змей мог принять облик отсутствующего и даже умершего мужа или просто превращался в красивого, статного парня. И без особых усилий, используя только собственную магию, обольщал женщину: вдову заставлял поверить, что к ней вернулся муж, солдатку – увидеть своего благоверного в военной форме.
То есть змей принимал облик самого желанного мужчины, бывало, даже помогал по дому и одаривал женщину подарками, которые, правда, спустя какое-то время оказывались навозом. Вот так рассказывают об этом в быличке:
«Подружка у меня была, тоже Машка. И когда война началась, мужика ее на фронт забрали. Она все ревела. И начал он к ней летать. Говорили ей, что это не он, а черт летаеть. Она отмахивалась. А он ей сундук с гостинцами привез, а открывать не велел. Один раз на печи она его по голове гладить, а голова его буграми, неровная. А он сказал, что ранили так его. Она напужалась. Он уходить, а Машка – к окну. Глянула – у крыльца искры, а его нету. Утром сундук тот с гостинцами открыла, а там навоз лошадий»[161].
Змей-любака. Рисунок Виктории Денисовой, 2024 г.
© Виктория Денисова, 2024
Иногда и обернувшись человеком, змей сохранял признаки своей породы: например, золотые чешуйки на теле или крылышки под мышками. Но очарованная мифическим любовником женщина этого не замечала.
Жертвами оборотня становились не все одинокие женщины, а только те, кто сильно горевал по мужу, плакал, причитал. К тем и прилетал змей. Иногда рассказывают, что если на женщине крест, то нет над ней власти нечистого духа, ему надо свою жертву чем-то прельстить. Вот змей и разбрасывает на ее пути всякие украшения, ленты, гребни. Если женщина их подберет без молитвы, то змей сразу обретает над ней власть, а украшения потом все равно в навоз или в камни превратятся.
Правда, в ряде случаев рассказывали, что змей может и настоящие сокровища приносить, только недолго его жертве им радоваться, нечистый все равно ее уморит. В середине XVIII века стала широко известна история любовной связи змея с женой белгородского президента[162] Осипа Селиванова, сына Морозова, было даже по этому случаю заведено дело, которое рассматривал Священный синод. Некий Федор Щедров показал, что «носит к ней (жене Морозова) тот змей, летаючи, немалое богатство: деньги, золото и серебро, отчего оный Морозов обогател, и оборачивается оная нечистая сила человеком оной жене, а как прилетает, то оного Морозова обмертвит, а при том свидетели были…»[163]
Может прилететь огненный змей и к незамужней девушке, если она не сохранила свою честь, отдалась парню, а тот ее бросил. По некоторым поверьям, жертвой змея может стать девушка, нарушившая какие-то ритуальные запреты, иногда, с точки зрения наших современников, совсем незначительные. Так, болгары считали, что девушка становится потенциальной жертвой огненного змея, если умоется водой, оставшейся открытой во время грозы. Или же мать свою дочь пеленала в нечистом месте, например там, где помои выливали, и это потом сделало девушку заметной, привлекательной для любака.
Вступая в связь со змеем-любовником, женщины подвергали себя большой опасности. Этот представитель нечисти чем-то сродни вампирам, только пил он не кровь, а жизненную силу своей жертвы. И, привечая любовника-оборотня, женщина бледнела, худела, становилась вялой и больной. Вдовы переставали следить за собой, убираться в доме, готовить еду. По этим признакам соседки могли понять, что творится неладное, и если вовремя спохватывались, то любовницу еще можно было спасти. Но сами женщины признаться не могли, так как змей накладывал на них заклятие. И в итоге либо умирали, либо сходили с ума.
Дело не в том, что вдовы не знали средств избавления от оборотня, а в том, что он их сумел обольстить и они не хотели с ним расставаться. Недаром же этого змея еще прелестником называли. Судя по многим бывальщинам, редко случалось такое, что женщина сама избавлялась от чар. Например, истинный облик любовника или мужа можно было увидеть, если накинуть на него недоуздок. Кстати, судя по поверьям, весьма эффективное средство против любых зловредных оборотней, особенно из нечистой силы. И это показывает, насколько важную, можно сказать, сакральную роль в крестьянском хозяйстве играла лошадь. Если недоуздка под рукой не было, то можно было накинуть крест, однако, как видим, отгонная магия недоуздка считалась сильнее.
Называют много разных средств избавления от нечистого духа, обернувшегося мужем. Например, нужно окурить избу дымом от чертополоха или же сжечь прядь волос женщины, к которой змей летает. Можно использовать одолень-траву (валериану), отваром корней репейника вымыть пол и стены. С. В. Максимов советует читать отгонную молитву «От блудного беса» по требнику Петра Могилы. А еще женщина не должна оставаться на ночь одна, но для этого ей надо осознать опасность и избавиться от чар.
Летучий змей. Жанна Берума Остинг, 1936 г.
The Rijksmuseum
Существовали и заговоры, специально предназначенные для отгона, отвращения змея-любаки. Например, такой: «Как во граде Лукорье летел змей по поморию, града царица им прельщалася, от тоски по царе убивалася, с ним, со змеем, сопрягалася, белизна ея умалялася, сердце тосковалося, одному утешению предавалася – как змей прилетит, так ее и обольстит. Тебя, змей, не боюся. Господу Богу поклонюся, преподобной Марии Египетской уподоблюся, во узилища заключусь. Как мертвому из земли не вставать, так и тебе ко мне не летать, утробы моей не распаляти, а сердцу моему не тосковати. Заговором я заговариваюсь, железным замком запираюся, каменным тыном огораживаюсь, водой ключевой прохлаждаюся, пеленой Божией Матери покрываюся. Аминь»[164].
Заговор этот должна прочитать сама женщина, но не все на это соглашались, а часто и признавать не хотели, что стали жертвой нечистой силы.
Если змей-любовник прочно связал чарами свою жертву, то известен и более сложный ритуал, который должны провести подруги или соседки жертвы. Подобные ритуалы распространены у южных славян, где истории про змея-прелестника были очень популярны и сам образ любака был более проработан, чем у восточных славян.
По поверьям болгар, огненный змей обитает в той же местности, где живет его жертва. Чаще всего он выбирает пещеры или дупла больших старых деревьев. Следовало найти в окрестностях деревни, где жила обольщенная нечистью женщина, большое дерево (дуб) с дуплом, словно обожженным по краям. Это и есть жилище змея. Затем полагалось ночью испечь три каравая хлеба на меду, но сделать это должны были три совершенно голые женщины. Утром они с испеченными хлебами отправлялись к дереву с дуплом, приносили хлеб в жертву змею и просили его принять дар и оставить жертву в покое. После этого оставалось только окропить корни дерева кровью зарезанной черной курицы. Тогда змей-любака не сможет больше найти свою жертву[165].
У восточных славян к XIX веку древний образ летучего змея-оборотня почти полностью слился с образом черта, что неудивительно, так как чертями называли всю нечисть, в том числе и языческого происхождения. Однако и черт прилетал на свидание к выбранной женщине тоже в обличье огненного змея, а потом оборачивался ее мужем. То есть получается двойное оборотничество: черт сначала превращается в змея, а потом – в человека.
Но в поздних быличках змей иногда уже не упоминался, а черт, как и положено нечисти, оборачивался не до конца. Вот как рассказывает деревенская бабушка о своей соседке, к которой якобы черт в образе умершего мужа приходил: «Как вот она мужика схоронила – мужика-то ее задушили по пьянке, а больно ревела по нем, вот и прикарзился, и вот он ходил все к ней. Вот она все его как кормит, собирает – то блины испекет, то че-нибудь, все кормит. И он как разговаривает с ней все. Она принесла, говорит, блины испекла, и под стол вот заглянула – увидела, гыт, копыта, ноги-те, гыт, копыта. И, говорит, давай бежать в деревню».
Судя по поверьям, черти были виртуозы в деле превращений и могли обернуться в кого угодно, но хоть что-то от нечисти у них все равно сохранялось.
С распространением христианства число различных нечистых духов и бесов увеличилось, и часто даже возникала путаница. Священнослужители называли бесами всех персонажей языческих мифов, от богов до домовых и мелких злыдней, да и народ, случалось, не видел разницы между лешим, домовым с банником и чертями с бесами. А образованные люди, не вникая в тонкости терминологии, всех скопом именовали демонами. Все эти сверхъестественные существа были связаны с иным миром, обладали магией и не слишком жаловали людей. Хотя черти все же обладали некими особыми признаками, отличавшими их от другой нечистой силы.
Битва архангела Михаила с бесами. Альбрехт Дюрер, 1598 г.
The Rijksmuseum
Черт был одним из самых популярных персонажей народной демонологии, в которой он присутствовал в двух видах. Во-первых, как собирательный образ всех вредоносных духов и мелких злых сущностей, так или иначе связанных с потусторонним миром. Во-вторых, наряду с обобщенным образом существовало представление о черте как об особом мифологическом персонаже, вероятно, древнего, еще языческого, происхождения. Но с приходом христианства черт быстро адаптировался к новой вере, заняв почетное место в свите сатаны – главного противника Бога.
Ну и по традиции новую, точнее, обновленную нечисть тоже наделили способностью оборачиваться или перекидываться. Причем как раз черта можно было назвать настоящим виртуозом в искусстве магических превращений. Сам по себе этот персонаж, согласно поверьям, имел частично человекообразный облик, который дополнялся длинным или закрученным поросячьим хвостом, маленькими рожками и козлиными копытами или птичьими лапами. В некоторых малороссийских бывальщинах отмечается также присущий нечистому свиной пятачок. В общем, типичного черта можно увидеть в старом советском фильме «Вечера на хуторе близ Диканьки. Ночь перед Рождеством» (1961) по повести Н. В. Гоголя.
Любимым занятием черта были козни против людей. И если леший тоже не жаловал род человеческий, но мог и дорогу в лесу показать, и грибное место, и ягодную поляну, то черти были способны только на пакости. Обернувшись знакомым, соседом, кумом, черт обманывал человека, спаивал его, заводил в болото, трясину или овраг. И так, бывало, заговорит, заморочит голову, что человек с ним и выпьет, и в карты все деньги проиграет, и пойдет куда угодно, а потом очутится «либо на краю глубокого оврага, либо в колодце, в помойной яме, либо у дальнего соседа и даже на сучке высокого дерева с еловой шишкой в руке вместо рюмки вина»[166].
Иной раз черт встречался в облике странника в лаптях и с сумой, а то и в виде купца на тройке или иноземного «франта». Но полностью превратиться в человека нечистый дух не мог, поэтому ему приходилось прятать рога под шляпой, хвост – в широких штанах, а копыта – в сапогах или лаптях.
«А вот играли в карты мужики, послали одного за вином в Ивановское, около деревни к нему подходит знакомый. “Пойдем”, – говорит и повел его в лес. Опомнился этот, что за вином пошел, стоит один у леса, а того-то и нет, сгинул вмиг. Молилси он, страшно ему было»[167].
Черти могли оборачиваться и разными животными, самыми любимыми были традиционные для нечисти образы черной кошки, черного козла, волка, собаки, летучей мыши или змеи. В облике змеи черт выдаивал коров для ведьм и отыскивал клады на службе у колдунов и даже мог воровать деньги у соседей. Такой змееобразный черт получил в народной мифологии даже особое название – змея-деньгоносца. Черти могли превратиться и в зайца, мышь, лягушку, даже в муху и таракана, а из птиц предпочитали ворона, сову, коршуна и сороку[168].
В разные неодушевленные предметы черт тоже мог превращаться; встречаются упоминания о том, как нечистый обернулся копной сена, клубком ниток, огненным шаром или вихрем. А в одной быличке польского Поморья рассказывается, как баба принесла из леса черта в виде тяжелого гриба необычной формы[169]. И просто становиться невидимым этот мифологический персонаж тоже мог.
Одним из любимых образов черта считается вихрь. В крутящемся на проселочной дороге пылевом столбе люди видели какую-то сверхъестественную сущность, заставлявшую оживать обычную дорожную пыль. Поэтому бытовали поверья, что здесь дело не обошлось без колдуна, ведьмы, а то и чертей, которые то ли свадьбу так справляют, то ли просто развлекаются.
Оборачивался черт очень быстро, даже уследить за этим невозможно было: вот находился рядом странный человек, раз – и уже собака бежит, мигнешь – и нет никого. «Мой отец шел на Павлово. А в ручью, говорили, чудится. А он выпивши. Подкатилась черная собака, он ее ногой, да ругается на нее. Вдруг она в человека обратилась и кричит: “Эй!”»[170].
По поверьям, черти и бесы не только сами оборачиваются, но и людей могут превратить в животных. Не всех, правда, а только грешников и тех, кто без креста. А еще излюбленным объектом издевательств чертей были пьяницы, утопленники и самоубийцы. «Ветер веет в двенадцать часов дня, столбом пыль встает – так говорят, черт на удавленнике едет. “Ой, черт на удавленнике поехал!” – все бабушка говорила»[171].
На первый взгляд, возможности превращений нечистых духов ограничены только человеческой фантазией. Но на самом деле, если верить утверждениям исследователей XIX века и священнослужителей, были животные, в которые черти превращаться не могли из-за того, что на них было Божье благословение. В разных источниках к таким живым существам относят ягненка, голубя как символ Святого Духа, пчел, потому что их почитал сам Христос, и петуха – вестника солнца, прогоняющего криком ночь и тьму. Здесь нельзя не обратить внимания на то, как переплелись христианские и языческие верования. В некоторых бывальщинах к перечисленным «чистым» живым существам добавляют еще корову, считающуюся символом дома и самым ценным и уважаемым животным у крестьян, и осла, так как на нем сам Христос ездил[172].