Однако начнем мы все же с таких сущностей, которые принадлежали к миру нечисти лишь условно, но и в мире людей им тоже не было места. Речь пойдет о гостях из царства Смерти.

В прошлом у славян, как и у всех народов, во многом сохранивших мифологическое сознание, было особое отношение к смерти и к тем, кто ушел в ее холодный и темный мир. Культ предков, игравший важную роль в языческих верованиях, не исчез и с распространением христианства. Погребальные и поминальные обряды, почитание духов предков-дедов занимали важное место в народной культуре. И во многом это связано с языческой верой в возможность присутствия душ умерших в реальном мире, рядом со своими живыми родичами.

Ведь смерть в представлении не только людей прошлого, но и многих современников – это не конец существования, а переход в иной мир. Попав в этот столь отличный от реального мир, душа обретает и особые, сверхъестественные способности. А так как человеческая душа представлялась некой самостоятельной сущностью, точнее, даже существом, то, по поверьям, она была способна менять свой облик. И такие представления не вызывали ощущения какого-то внутреннего неприятия, ведь они не противоречили вере в оборотничество. Тем более что там, за Кромкой, в ином мире, душа, освободившись от плоти, могла существовать в любом обличье.

И даже Смерть тоже была оборотнем. Этой хозяйке загробного мира уделялось в народных легендах, мифах, бывальщинах особое внимание, и называли ее наши предки в похоронных песнях-причитаниях неожиданно ласково – Смертушка, правда не забывая добавить «злодейка».

ОБРАЗЫ ЗЛОДЕЙКИ СМЕРТУШКИ В РУССКОМ ФОЛЬКЛОРЕ

Так как речь идет не о явлении, а о сверхъестественном существе, мы выбрали написание слова «Смерть» с заглавной буквы, как имя собственное. А Смерть действительно была персонифицирована в былинах и бывальщинах, в народных песнях и причитаниях-желях, которые можно считать отголосками древних языческих ритуалов.

В «кабинетной» мифологии, разработанной еще в XIX веке, называется славянская богиня смерти Морана. Действительно, в фольклоре западных и южных славян упоминается некая связанная со смертью сверхъестественная сущность – Марана, Морана или Марена. Однако у восточных славян ни в одном произведении устного народного творчества начиная с XVI века это имя не упоминается. Смерть, как и многие природные стихии (Мать-Земля, Вода, Ветры), не имела прозвания, а называлась своим именем – Смерть, Смертушка.

Ее образ в народном сознании устойчиво связан с покойником, мертвецом, чаще женского пола. Вот как об этом пишет В. И. Даль: «Смерть олицетворяется под видом человеческого остова, с косою и склянками. Суеверные видят ее в разных образах, костяком в саване, костлявым стариком, старухой, оборотнем и пр.»[102].

И Смерть – это действительно оборотень, способный принимать самые разные обличья. Чаще всего Смерть представляли как крылатую сущность, прилетающую в облике птицы. Вот как звучит старинная загадка о Смерти из книги А. Н. Соболева – священнослужителя Троице-Сергиевой лавры и исследователя древнерусских представлений о загробном мире:

Образ смерти. Гравюра Джузеппе Марии Мителли.

The Rijksmuseum

И в традиционных похоронных причитаниях Смерть часто появляется в образе птицы:

А в другом подобном причитании отмечается сразу несколько птичьих образов Смерти:

Или еще:

Можно было бы посчитать образы птиц просто метафорами, но это не так, о чем свидетельствует множество старинных примет, которые были связаны со смертью и так или иначе касались птиц. Например, влетевшая в дом птичка (воробей, синица, ласточка) считалась дурной приметой, предвещавшей скорую кончину кого-то из домочадцев: это Смерть прислала свою вестницу. Уход человека в иной мир предвещали и услышанные вблизи дома крики таких птиц, как ворон, сова или филин, которые, по поверьям, были связаны с миром смерти. Ворона, каркающая под окном или севшая на крышу дома, тоже предвещала уход из жизни кого-то из домочадцев.

Смерть хоть и считалась в прошлом неизбежной спутницей человека, но ее боялись, поэтому нередко представляли страшным чудищем, от которого «ни крестом, ни перстом не отмолишься». В старорусской «Повести о прении Живота со Смертью» (XVI–XVII вв.)[105] Смерть описывается как чудо:

Ворон. Гравюра Тео ван Хойтемы.

The Rijksmuseum

Смерть способна принять и облик человека, причем любого, хотя чаще ее представляют в образе страшной старухи или, наоборот, молодой девушки в белом платье. В одном из причитаний говорится, что смерть пробирается в дом к своей жертве в разных обличьях:

И здесь мы видим все тот же полиморфизм, характерный для славянского оборотничества: существо, наделенное этой способностью, может принимать любой облик, меняя его мгновенно. И обличья эти самые разные. Она «и собакой, и коровой, и женщиной покажется, чем хочешь, – рассказывается в одной быличке. – Рядом с нами женщина жила. И к ней коровой Смерть пришла. Сами видели. По дороге человек ехал. А Смерть встала посреди дороги как корова. И он не мог проехать. Идет корова перед телегой. Как только корова дошла до дома той женщины, так она сразу умерла»[108].

А еще Смерть, судя по рассказам, могла прийти во двор в облике белого поросенка, черного пса или кошки.

ДУША-ОБОРОТЕНЬ

Судя по убеждениям славян, все умершие, перешагнув грань между реальным и потусторонним мирами, приобретают способность к оборотничеству. В ряде случаев это касалось вообще посмертного существования, и тогда мертвец превращался в нечисть – в упыря. Но чаще способность к изменению облика становилась доступна только бессмертной душе человека. И вот на представлениях наших предков о душе-оборотне стоит остановиться, так как эти поверья явно носят языческий характер и отличаются от христианского канона. Сходство с ним прослеживается лишь в представлениях о возможности самостоятельного (отдельно от тела) существования души.

Смерть уносит душу ребенка. Гравюра Селестена Франсуа Нантея.

The Rijksmuseum

По языческим поверьям, душа не отправлялась навечно в рай или ад, а могла свободно посещать своих живых родственников, правда, иногда оговаривалось, что только в особые дни. Более того, многие детали поверий доказывают, что душа воспринималась как некая вполне материальная и осязаемая сущность. Такие потусторонние сущности могли издавать звуки, двигать предметы, касаться людей, принимать пищу, которую для предков-дедов готовили славяне в специальные поминальные дни. Рядом с умирающим оставляли плошку с чистой водой и полотенце, чтобы, выйдя из тела в момент смерти, душа могла омыться и вытереться. Для душ даже топили бани, о чем с возмущением писали священники еще в XIII веке[109]. Все это говорило о том, что наши предки не считали душу бестелесной.

Душа не только имела вполне материальную форму, но и могла ее менять, то есть становилась оборотнем. Это именно оборотничество, а не реинкарнация, при которой душа переселялась в другое (чужое) тело. На такое была способна нечистая сила, например бесы, которые могли вселиться в тело живого существа. Душа же обычного человека, по славянским поверьям, могла существовать в разных обличьях. На момент смерти ее чаще всего представляли в виде дуновения ветерка или пара. В языческие времена души именно в этом виде уносились на небо с дымом погребального костра.

Довольно распространено представление о душе как об огне, точнее, огоньке, что горит в человеке, а после смерти покидает тело. Блуждающие огоньки на кладбищах и на болотах считались душами усопших. Поэтому об умирающем человеке иногда говорят, что он «угасает». А. Н. Соболев считал, что слово «воскресает» («воскреснуть») происходит от древнеславянского «кресъ» – огонь[110].

А еще душа могла принимать вид насекомого, обычно мухи или бабочки. У южных славян в муху превращалась душа ведьмы, а вот восточные славяне считали, что так может выглядеть посмертная сущность любого человека. Причем и при жизни душа способна во время сна вылетать изо рта мухой и в таком виде путешествовать по разным мирам.

По поверьям болгар, в облике мухи душа прилетает в ночь после погребения, чтобы отведать поминальное блюдо. Для этого специально оставляли в миске мед или кашу, сдобренную медом. Учитывая деревенский образ жизни людей, можно предположить, что претендентов на роль такого потустороннего гостя находилось немало.

Славяне, в том числе и восточные, даже верили, что душа-муха в течение двенадцати дней после похорон живет в избе, поэтому летучих насекомых в это время старались не убивать, чтобы не погубить душеньку умершего близкого. Русские такой душенькой считали муху, оставшуюся зимовать в избе. Летом стайки мелкой мошкары часто вьются над землей, белорусы говорили, что это души, которых выпустили из загробного мира погреться на солнышке[111].

На юге России существовал такой обычай поминать умерших. Возвратившись с похорон, несколько пожилых женщин садились на целую ночь караулить душу усопшего. Для этого ставили на стол сыту (мед, разведенный водой) в миске, к которой, по их убеждениям, должна была прилететь душа в образе мухи, чтобы угоститься приготовленным напитком[112].

Не менее популярным воплощением души была бабочка, которую в Ярославской губернии и в Олонецком крае так и называли – «душечка». Да и само слово «бабочка», по убеждению российского филолога и философа А. А. Потебни (1835–1891), связано с представлением о мотыльке как воплощении души «бабки, предка женского пола»[113]. С филологом согласны и авторы этимологических словарей Л. В. Успенский и А. В. Семёнов.

У всех славянских народов бабочки связаны с миром мертвых, особенно мотыльки. В России и Польше, глядя на то, как они кружатся около пламени свечи, считали, что это души предков прилетели – поминовения просят. Поэтому, наблюдая танец мотыльков, люди вспоминали по именам всех умерших родичей, стараясь никого не забыть, чтобы не обидеть.

Об одной ночной бабочке ходило особенно много поверий и недобрых примет. Это бражник, которого еще называют «мертвая голова» из-за похожего на череп рисунка на спинке. Считалось, что в облике бражника прилетают души ведьм и эти бабочки – посланницы смерти и сулят скорую смерть тому, кто их увидит. Страх перед мистическими насекомыми связан не только с рисунком на спинке, но и с размерами бабочки до 13 см, что в сочетании с окраской, бесшумным полетом и жирным, словно наполненным кровью, брюшком вызывало и вызывает у людей суеверный ужас. Дополняет картину этой инфернальной жути тот факт, что бражники умеют пищать, а это уж совсем не характерно для обычных бабочек. Правда, на самом деле мертвая голова – совершенно безобидное насекомое, питающееся нектаром и пыльцой цветов. Но люди верили в ее связь с миром Смерти и в то, что избавиться от страшного предзнаменования можно, только убив посланницу смерти в облике бабочки[114].

Бражник или «мертвая голова». Ян Августин ван дер Гус, 1690–1700 гг.

Dr. F. Nemos / Wikimedia Commons

По поверьям сербов, во время сна душа ведьмы-двоедушницы (вештицы) вылетает в виде белого мотылька. В этом облике душа может летать по хатам и высасывать кровь у людей и даже съедать сердца младенцев[115].

Не менее популярным и даже более романтичным был образ души-птицы. В этом образе умершие могли прилетать на землю и навещать своих родных. По крайней мере, люди, горевавшие от потери близкого человека, надеялись встретиться как-нибудь с его душой, обернувшейся птицей и прилетевшей проведать живых. Поэтому и просили в похоронных причитаниях:

Современный человек эти образы посчитает поэтическими метафорами, но люди в прошлом верили в реальность такого превращения и в каждой прилетевшей к жилью птице видели душу умершего человека. В связи с этими поверьями вплоть до начала XX века сохранялся обычай, поминая умерших, кормить птиц, раскрашивая кусочки хлеба, а в течение шести недель после похорон рассыпать на могиле зерно. Представления о душе, способной принимать облик птицы, подтверждаются и многочисленными быличками и бывальщинами, в которых рассказывается, как души умерших прилетали к родным синичками, воробьями или другими мелкими птичками. Вот рассказ женщины, записанный в Архангельской губернии:

«В шести неделях, как мужа схоронила, я болела, лежала, мне горазд плохо было, а баба у меня сидела. И вдруг птичечка прилетела в дом, села мне у изголовья, похлопала крылышками и улетела. Я спрашиваю бабу, что это было, а она меня перекрестила, говорит, крести глазы-то, крести»[117].

Во Владимирской губернии были убеждены, что залетевшая зимой в избу птичка – это чья-то душа: «Упокойничек озяб, пичужкой греться прилетел»[118].

Недаром же долгое время существовал обычай ставить на могилах кресты с крышей, они и назывались голубцы, так как изначально служили для того, чтобы душа в облике птицы могла в них переждать ненастье.

Могла душа принимать и образ животных, обычно мелких. Так, сербы и чехи считали, что душа может гулять по земле в образе мыши, а душа ведьмы в виде жабы выскакивает у нее изо рта во время смерти. В похоронных причитаниях можно найти представление о возможности души принимать облик самых разных животных:

Антропоморфные представления о душе сформировались сравнительно поздно и главным образом под влиянием христианства. Истории душ мертвых как призраков или привидений появились не раньше XVIII века, и то в рассказах и письменных источниках людей, принадлежавших к образованным слоям населения, вероятно, под влиянием западной литературы, так называемых готических романов. Простой же народ в своем фольклоре, даже показывая антропоморфный облик души, не забывал о ее способности к оборотничеству:

И А. Н. Соболев, подробно занимавшийся изучением представлений наших предков о душе, особо подчеркивал, что речь идет не о вселении души в какое-то тело, «душа у предка не сливается конкретно со своими образами, а принимает только их форму»[121]. По поверьям, души даже могли прорасти деревьями, зеленой травой, цветами на могиле, а те, кого при жизни прокляла мать, вырастали крапивой.

Общее у всех этих представлений сводится к убеждению, что существование души возможно и на земле, в образе самых разных природных существ. Однако это касалось только тех, кто умер правильной смертью, изжив свой век. Но была и другая категория покойников, которых называли заложными, так как их не хоронили по обряду, а часто выбрасывали в болото или заваливали ветками в оврагах. Они тоже после смерти обретали (или сохраняли) способность к оборотничеству, но превращались совсем не в птичек или заюшек.

Встречаясь с народными поверьями о том, что души умерших могут принимать разный зооморфный облик, многие исследователи XIX века проводили параллель между этими поверьями и представлениями о переселении душ или о возможности их вселяться в разных животных, птиц и насекомых, то есть реинкарнацией или метемпсихозом. В позапрошлом веке было вообще модно объяснять славянские языческие поверья, используя древние философские учения Античности или Востока. Так, А. Н. Афанасьев пишет: «…украинцы думают, что усопший поочередно бывает муравьем (насекомым), птицей, зверем, рыбою и потом снова рождается человеком»[122].

Однако другие специалисты в области славянских верований справедливо отмечали, что ни о какой реинкарнации простой русский крестьянин и не помышлял, а вот оборотней знал и в их существовании был абсолютно убежден. «Полагаем, что здесь мы имеем дело не столько с верованием в животное-душу, сколько с верованием в оборотничество вообще, – пишет М. Н. Гальковский. – Если человек может делаться оборотнем при жизни, то почему же им не быть и по смерти, на “том свете”, который так похож на этот свет? В оборотне видоизменяется не душа, а весь человек; его тело принимаете иной, обыкновенно звериный вид»[123].

ПОСМЕРТНЫЕ ОБОРОТНИ

Поверья о том, что принявший смерть человек может явиться к живым, выбравшись из могилы, существуют у многих народов. Это связано с представлением о том, что, став частью потустороннего мира, человек может обрести сверхъестественную силу. Мертвецов, не желающих спокойно лежать в своей могиле, славяне с древнейших времен называли упырями. Встав из могилы, такой покойник «таскается по дворам». Чаще всего он просто ходит, пугая людей или навещая своих родных, но в некоторых историях рассказывается о злых упырях, что пьют кровь живых, а могут даже загрызть человека и разорвать его на куски. Правда, рассказов об относительно мирных, хоть и неприятных, ходячих покойниках было больше. «Покойники могут являться. Одни как следует, другие как кошка покажутся. Как будешь жалеть, плакать, то покажутся. Их матят: “Не ходи ко мне, чего ты ходишь!” Если женка или матка все жалеют, то они ходют. Женщина плачет о муже, он и явится»[124].

Упырями чаще становятся особые мертвецы, похороненные без отпевания и не на общем кладбище. У исследователей славянского фольклора есть для них термин – «заложные покойники». Это название было введено в научный обиход российским этнографом Д. К. Зелениным (1878–1954)[125], хотя сама формулировка встречается в разных старорусских источниках, в том числе фольклорных. Под заложными покойниками понимаются те, кто умер «нехорошей» смертью, не в свой срок, не изжив свой век. Чаще всего к ним относили самоубийц, которых народ особенно осуждал. К ним приравнивались опийцы – умершие от чрезмерного употребления спиртного. К заложным покойникам также относили тех, кто погиб неожиданно и мучительно: утопленников, сгоревших в пожаре, убитых молнией, замерзших в лесу и казненных душегубов. Нечистыми покойниками считались и те, кто проклят матерью, в том числе и маленькие дети, они особенно часто после смерти превращались в нечисть.

Сцены из жизни белоруса. Иллюстрация из книги «Живописная Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном и бытовом значении», 1882 г.

Wikimedia Commons

Умерших неправильной, «дурной» смертью не принято было хоронить на общем кладбище, да и вообще в земле, так как считалось, что земля их все равно не примет. И они будут после смерти ходить и пугать людей. Поэтому таких покойников по давней славянской традиции относили в болото, в овраг, просто в лес и закидывали ветками, потому они и назывались заложными. Даже в позднее время, когда самоубийц и опийцев все же стали хоронить в земле, могилу их часто все равно закидывали ветками.

С заложными покойниками связано много примет и суеверий, но прежде всего нас интересует их способность к оборотничеству. Хотя, конечно, способностью это назвать сложно, так как оборотнями они становились не по собственной воле, просто в силу своей демонической сущности.

Казалось бы, какая связь между упырями и оборотнями? Все дело в том, что заложные покойники умерли раньше отведенного им срока, поэтому вынуждены доживать свой век в мертвом теле. Они, по поверьям, даже в пище нуждаются, преимущественно в мясе. Поэтому и представляли люди заложных покойников как кровожадных упырей.

Некоторые из этой нежити, особенно обладавшие при жизни колдовским даром, доживали свой век, обернувшись животными: волками, собаками, кошками.

Оборотнем могли стать и самоубийцы, выбравшие себе смерть, которая считалась тяжким грехом. «По старинным чешским преданьям, душа самоубийцы превращается в черную собаку и во все то время, которое он должен был прожить, если бы не наложил на себя рук, скитается по земле, чтобы – по миновании этого срока – ввергнуться в геенну огненную»[126].

В других случаях заложные покойники, особенно самоубийцы, после смерти попадают в услужение колдунам, а то и бесам, которые их превращают в разных животных. Так, во Владимирской губернии верят, что «опийцы служат вместо лошадей чертям в их беспрестанных поездках по белу свету»[127]. Такие оборотни-лошади имеют что-то от превращенных мертвецов, поэтому их легко узнать, например, по человеческим ногам или же по человеческим зубам. А порой у них во рту даже видно лицо покойника.

«Вот в кузнице ковал кузнец, и как-то вечером он запоздал. И приезжает к нему человек подковать лошадь. Он приготовил все: “Давай, – говорит, – сюда коней”. Тот привел, а ноги-то у коней человечьи. Это, видно, черт и приехал на утопленниках. Кузнец и прибежал домой без языка. Вот все говорят, что черт на утопленниках катается. Утонут да удавятся – самое плохое дело, на них черти воду возят»[128].

Колдуны и после смерти не утрачивают способности к оборотничеству, особенно если становятся упырями. А это происходит, когда колдун или ведьма не передадут свою силу другому человеку и умрут до того, как истечет срок их договора с нечистой силой. Вот и приходится им служить нечисти и после смерти, но уже в животном обличье. Чаще всего такие покойники оборачиваются козлами или свиньями, и обязательно черными.

Проклятые матерью младенцы, некрещеные, не похороненные по обряду, чаще просто утопленные, зарытые в лесу, а то и в подполе избы, превращаются в разную нечисть, чаще в русалок или кикимор. Так, в одной из старых «русальих» песен звучат такие слова: «Меня мати породила, некрещену утопила». Проклятые дети могут после смерти стать лешими, водяными, болотниками. Д. К. Зеленский приводит рассказ о встрече с лешим, в котором тот говорит: «Я такой же человек, как и все люди, на мне только креста нет, я проклят, меня мать прокляла»[129].

Умершие некрещеными маленькие дети не могут попасть в рай, и в аду им делать нечего, так как они безгрешные, поэтому люди считали, что их души скитаются по белому свету оборотнями, способными мгновенно менять свой облик. Встреча с таким перевертышем всегда предвещает что-то плохое. Он появляется перед человеком «всегда мельком, бегом или на лету, с криком или воем; иногда катится клубком или проносится клочком сена или снежинкою. Оборотень мечется человеку под ноги, перебегает дорогу, перекидываясь то кошкою, то собакою, то ежом, то совою, то петухом, то камнем; в лесу же страшным зверем или чудовищем. Он редко является днем, потому что любит сумерки и ночь»[130].