Эстебан и тюремщик. – Метис находит убедительные аргументы. – Встреча. – Они узнаю́т толстяка в бочке. – Реквизиция экипажа. – Триумфальное возвращение. – У начальника полиции два часа, чтобы исполнить приказ. – На борту корвета. – Первый обед. – Ораторские успехи Жака Арно. – Тосты многочисленные и разнообразные. – Ночь на корабле. – Бортовая качка. – Жаку снится, как он плывет из Франции в Бразилию, совершая кругосветное путешествие. – Не страдая более от морской болезни, Жак не прочь сделать это наяву. – Возвращение к реальности, иначе говоря, к путешествию из Парижа в Бразилию по суше. – Еще тысяча лье

Лейтенант немедленно разоружил перуанских солдат, растерявшихся при виде столь неожиданного и грозного противника, а потому даже не подумавших сопротивляться.

Затем он доверил четырем своим солдатам охранять начальника полиции, а заодно и вероотступника-монаха, исполнявшего роль писаря.

– Так как мы находимся среди враждебного нам населения, – заявил офицер, – эту парочку мы возьмем в заложники.

– All right! – важно ответил мистер Говит.

Во время этой драматической сцены узники в отчаянии протягивали сквозь решетку руки и хриплыми, едва слышными голосами молили своих освободителей:

– Воды!.. воды!..

– Вышибайте дверь! – приказал лейтенант.

Солдаты бросились исполнять приказ, а в это время с другого конца коридора донеслась яростная брань.

Это ругался Эстебан. Завладев ружьем одного из перуанцев, он в самом начале штурма побежал на поиски тюремщика и нашел его во дворе, где тот забился в угол. Метис извлек его на белый свет и, подгоняя штыком, привел к англичанам. Напуганный до полусмерти сторож, с посеревшим лицом и вытаращенными глазами, едва передвигал парализованные страхом ноги. Эстебан же, полагая, что негр сопротивляется, осыпал его бранью и подкалывал штыком винтовки.

– Открывай дверь, образина поганая! А не то я пришпилю тебя к стене! – воскликнул метис, когда они подошли к камере.

Видя, что трусливый палач дрожит так, что не может попасть ключом в замочную скважину, он вырвал у него всю связку и с грохотом распахнул дверь.

– Воды!.. воды!.. – кричали несчастные французы.

Два солдата бросились во двор, наполнили в фонтанчике фляги и бегом вернулись обратно.

Жак и Жюльен, видя, что мучениям их пришел конец, смогли лишь пробормотать сухими губами «спасибо» и с жадностью диких животных принялись пить.

Хотя страдания, причиняемые жаждой, ужасны, зато целительная сила воды делает свое дело мгновенно. Живительный напиток произвел свое действие, и друзья, приободрившись и узнав английскую форму, в один голос воскликнули:

– Спасибо!.. Вы спасли нас! Вы все наши спасители.

А затем, среди всеобщего волнения, началась церемония представления, в очередной раз подтвердившая всем известный необоримый педантизм англичан.

Лейтенант молча вложил саблю в ножны и, вежливо поклонившись в сторону Жака и Жюльена, величественным жестом указал на консула, затянутого в парадный мундир:

– Мистер Ричард Говит, консул ее величества королевы Великобритании.

Оба друга поприветствовали консула кивком.

– Сэр Эдмонд Брайтон, второй лейтенант корвета «Шотландия», – произнес консул, указывая на офицера.

Жак и Жюльен снова раскланялись.

Затем они в свою очередь представили друг друга, после чего все четверо обменялись крепкими английскими рукопожатиями, силу которых рука ощущает от кончиков пальцев до самого плеча.

– А знаете, мистер Говит, – произнес Жюльен, обмениваясь рукопожатием с толстяком, – когда мы примерно неделю назад наблюдали за вашей высадкой на берег, мы даже помыслить не могли, что будем иметь счастье быть вам обязанными своим освобождением.

– О-о! – воскликнул, расхохотавшись, толстяк. – вы хотите сказать, что видели меня в бочке… Должно быть, я представлял собой крайне необычайное и смешное зрелище. Миссис Говит оно шокировало, а вот наших мисс позабавило. Да мне и самому было бы любопытно взглянуть на себя со стороны.

– Пора возвращаться, джентльмены! – объявил лейтенант, не сумев сдержать улыбку, так как вспомнил, как несколькими часами ранее он созерцал эту живописную сцену.

Выстроившись, словно в почетном карауле, по обеим сторонам французов, отряд тронулся в путь, готовый в любую минуту поддержать бывших узников, ослабевших за неделю моральных страданий и физических мучений и теперь с трудом передвигавших ноги.

Судьбе было угодно вознаградить друзей за то кошмарное время, что они провели в застенках. Жаку и Жюльену не пришлось долго ждать. Когда команда покидала тюрьму, на улицу перед ними выехал роскошный открытый экипаж, запряженный двумя лошадьми, в котором вальяжно восседал его превосходительство, разряженный, как торговец снадобьями.

– Черт побери, – воскликнул офицер, – как раз то, что нам нужно!.. Эй, вы, там, слезайте, – без лишних церемоний произнес он тоном великосветского человека, находящегося в завоеванной стране и не желающего ждать.

Его превосходительство принялся высокопарно вещать о правах человека и неприкосновенности частной собственности… Он бы еще долго разглагольствовал в подобном тоне, если бы лейтенант не сделал знак двум своим людям, которые тотчас все поняли.

– Вытаскивайте!

И его превосходительство, быстро выдернутый из кузова двумя парами крепких рук, мешком шлепнулся на пыльную дорогу.

Увидев, какая судьба постигла пассажира, Эстебан, не желая отставать, подбежал к экипажу и, схватив кучера за ногу, сдернул его с облучка, заставив совершить великолепный кульбит, а сам без церемоний занял его место и взялся за вожжи с такой уверенностью, словно он всю жизнь правил каретами.

Недолго думая, сэр Брайтон, мистер Говард, Жак и Жюльен устроились в экипаже и торжественно двинулись по направлению к Салаверри, в то время как жители Трухильо, напуганные яркими мундирами моряков флота ее величества королевы Великобритании и опасаясь, что их постигнет та же участь, что и начальника полиции и писаря, тащившихся в арьергарде маленького блистательного отряда, запирались у себя в домах.

Когда мистер Говит завершал подробный рассказ о событиях, предшествовавших освобождению пленников, шествие прибыло в консульство.

Появление на берегу маленького экспедиционного корпуса вместе с освобожденными французами на корабле встретили громкоголосым «ура!», а точнее – единодушным ревом, исторгнутым из английских глоток и долетевшим до дома консула.

Оставаясь под парами, корвет подошел к берегу как можно ближе и, выбрав удобное место для ведения боя, приготовился направить на город бортовые пушки.

Экипаж, в полной боевой готовности, искренне радовался освобождению пленников, но все же чуточку сожалел, что конфликт разрешился относительно мирным путем.

– Итак, господа, теперь настала ваша очередь совершить путешествие в бочке, – заразительно рассмеялся мистер Говит. – Ибо я предполагаю, что вы захотите пожать руку капитану, сэру Колину Кэмпбеллу.

– Но мы одеты так, что больше напоминаем разбойников, чем порядочных заключенных.

– Ах ты черт! И все же я намерен без лишних церемоний доставить вас на борт. Сэр Колин не простит мне даже минутного опоздания. Полагаю, ваш багаж… где же он?

И английский консул многозначительно посмотрел на бледного и дрожащего начальника полиции, которого охраняли четыре вооруженных матроса.

– Раз вы отдали приказ об аресте этих джентльменов, – жестко произнес он, обращаясь к полицейскому, – значит вы должны знать, где их багаж…

– Но ваше превосходительство… – забормотал перуанец, – я не знаю…

– Вы не знаете? Значит, так: даю вам два часа, чтобы узнать. Если за это время вы не найдете и не доставите в консульство все вещи, принадлежащие этим господам, – вы слышите, все их вещи! – в целости и сохранности, на город будет наложена контрибуция, и вы лично станете отвечать за ее выплату. А я непременно сумею вас найти. И полагаю, теперь вы запомните, что если кичишься своей цивилизованностью, то и вести себя надо цивилизованно, когда общаешься с культурными людьми. Идите, вы и ваш приятель свободны. А главное, не забывайте, что страх перед английским флагом является началом мудрости.

Тем временем портовые носильщики приготовили бочки и плоты, необходимые, чтобы доставить людей на борт.

Ко всеобщему удивлению, море дышало спокойствием и волны не обрушивались на берег со своей обычной яростью. Меньше чем за пять минут первый плот, где находились Жюльен, Жак, лейтенант и мистер Говит, а также четвертая часть отряда, достиг нижней палубы и трапа корвета.

Мистер Говит, скинув макинтош, захваченный из консульства в надежде защитить парадный мундир от морских брызг, поднялся первым. За ним поднялись Жак и Жюльен, а следом лейтенант.

У трапа их встретил офицер и проводил к капитану, который прогуливался на юте; завидев вновь прибывших, он немедленно направился к ним навстречу.

– Господин граф де Клене… господин Арно, – величественно выпятив грудь и расправив широкие плечи, представил их мистер Говит, гордый и довольный тем, что исполнил свой долг.

– Командир, – с достоинством дворянина произнес Жюльен, – поверьте, оба француза, с которыми вы обошлись словно с истинными соотечественниками, всегда будут вам благодарны…

– Не будем об этом говорить, – улыбаясь, прервал его капитан. – Во-первых, в странах, населенных полудикарями, все европейцы являются соотечественниками. Во-вторых, письмо лорда Б… по сути равноценно признанию вас британскими подданными. Но вы, конечно, очень устали… Вас проводят в каюты, а потом, после того как вы приведете себя в порядок, вас ждет трапеза, которой, надеюсь, вы отдадите должное.

Предложение капитана было очень своевременным. Измученные бессонницей, заточением в четырех стенах, голодом, а главное, жаждой, оба друга буквально валились с ног.

Корабельный врач, осведомленный о режиме питания, которого им пришлось придерживаться целую неделю, назначил французам специальное лечение, заключавшееся в насыщенных протертых супах, чередующихся со стаканчиками хереса.

Через час друзья почувствовали, что к ним вернулась бодрость духа, и они отправились в кают-компанию, куда командир на обед в их честь пригласил всех офицеров судна. Все они прекрасно говорили по-французски, поэтому Жаку, значительно уступавшему Жюльену в знании английского, ничто не мешало свободно общаться – впервые в жизни! – с моряками, и тем более на борту военного корабля.

Он снова обрел прежнюю живость и во время трапезы, продолжавшейся необычайно долго, снискал бешеный успех рассказом об их с Жюльеном приключениях, начиная с отъезда из Парижа и кончая той минутой, когда они, полюбовавшись на переправу мистера Говита в бочке, были предательски схвачены перуанской полицией и брошены в тюрьму.

Затем последовала длинная череда тостов, причем все сотрапезники преуспели в их сочинении.

Пили за ее величество королеву, за президента республики, за Францию, за Англию, за единство обоих народов, за английский военно-морской флот, за командира Кэмпбелла, за мистера Говита, за экипаж корвета…

Тосты прерывались громогласным «ура!», к которым примешивались возгласы «виват!» солдат и матросов, получивших тройные порции вина и бренди. Собравшись на полубаке, они также отмечали чудесное спасение двух французов.

В заключение Жак вспомнил своего предшественника, путешественника-пешехода лорда Кокрейна, и предложил за него тост. Упоминание шотландского морского офицера было как нельзя к месту, поэтому тост вызвал бурю восторгов.

Затем все отправились спать. И сон не заставил себя ждать.

Под мерное покачивание корабля Жак спал как сурок. Ему снилось, что едет он из Франции в Бразилию… по морю, однако путь его лежит через Суэцкий канал и Индийский океан, следом за ним он пересекает Тихий, потом огибает мыс Горн и, наконец, после трехмесячного плавания высаживается в Рио-де-Жанейро, где с радостью ступает по земле, которую не видел со времени прохождения Суэцкого канала. Но самое удивительное, что он ни разу не вспомнил о морской болезни.

Проснулся Жак, когда сигнальщик отбивал склянки, возвещая наступление утра. Оглядевшись и обнаружив, что находится в офицерской каюте, он сначала изумился, а потом обрадовался, ибо тотчас вспомнил о вчерашних событиях, об освобождении из тюрьмы, трапезу, тосты и, наконец, ночь, проведенную на борту корабля…

Неожиданно дверь отворилась, и вошел Жюльен, в городском костюме, с отдохнувшим лицом и такой посвежевший, словно он только что вышел из своей квартиры на бульваре Осман.

– О, ты просто великолепен! – воскликнул еще толком не проснувшийся Жак.

– Вчера во время обеда на борт доставили наши чемоданы, и я решил перед завтраком привести себя в порядок.

– Ах да, точно… сегодня мы завтракаем.

– Черт побери! Теперь можно отъедаться и пить вволю за все дни воздержания.

– А знаешь, Жюльен, о чем я сейчас думаю?

– Признаюсь, не имею ни малейшего понятия.

– Ведь мы стоим на якоре, не так ли?

– Разумеется; корвет находится примерно в четырехстах метрах от берега.

– Значит, то покачивание, что время от времени, пока я лежал на койке, закидывало мои ноги выше головы, и есть бортовая качка?

– Ты совершенно прав. Так как сегодня очень высокая волна, корабль сильно раскачивает.

– Значит, у меня должна была начаться морская болезнь.

– Не думаю, что это обязательно.

– Так вот, я не чувствую ни малейшего ее признака… вообще никакого. Ах, дьявольщина, может, конечно, это из-за конфитюров, которыми нас кормили неделю, или из-за вина, выпитого накануне вечером, но, как бы то ни было, я вылечился… Гип-гип-ура!

– Да ты с ума сошел от радости!

– Есть от чего. Знаешь, Жюльен…

– Что?

– Я был чертовски не прав, когда отказался плыть напрямую из Бордо в Рио.

– Однако поздновато ты это сообразил.

– Думаю, что плыть по морю очень здорово.

– Согласен, весьма недурно.

– Сегодня во сне я почти успел совершить морское кругосветное путешествие и, знаешь ли, никогда еще не был так счастлив.

– Но что нам мешает здесь сесть на судно, идущее в Сан-Франциско, а потом на пароход, совершающий регулярные рейсы до островов Фиджи и Австралии? Прибыв в Мельбурн, мы пересядем на другой корабль, быстренько пересечем Индийский океан, войдем в Красное море, пройдем через Суэцкий канал, Средиземное море и, переплыв Атлантический океан, спокойно вернемся в Рио.

– Именно этот маршрут мне и приснился, только я проделал его в противоположном направлении.

– И к какому выводу ты пришел?

– Что я начинаю понимать любовь моряков к соленой воде, а ведь прежде я считал эту любовь странной, уродливой и противоестественной.

– Как, несчастный! Вчера ты произносил тост за лорда Кокрейна, путешественника-пешехода, а сегодня мечтаешь о путешествиях по океанским просторам. Ах, друг мой Жак, ведь я говорил тебе, когда ты еще слыл закоренелым домоседом и находил мои дальние путешествия сплошной несуразицей: если ты хотя бы раз вкусишь радость путешествия, ты уже не сможешь вечно оставаться дома… как знать, куда приведет тебя твоя первая вылазка…

– Как – куда?! Из Парижа в Бразилию по суше. И в целом эта наша вылазка весьма приятна. Кстати, сколько еще нам осталось пройти, чтобы добраться до Жаккари-Мирим?

– Немногим более четырех тысяч километров.

– Тысячу лье. Для этого нам понадобится три месяца.

– Можно проделать этот путь и быстрее.

– Значит, нам надо как можно скорее отправляться в дорогу.

– Если ты не против, мы выедем после полудня, после того, как попрощаемся с достойным командиром корабля, замечательным мистером Говитом и со всеми судовыми офицерами. Сэр Колин Кэмпбелл поймет нашу спешку и извинит нас за то, что мы так быстро отказываемся от его любезного гостеприимства.

– Да, ты прав… Время торопит. Тем более что Батлер и его подручный Боб прибудут в Жаккари-Мирим гораздо раньше нас, а мне очень не нравится, что эти негодяи будут спать на моей кровати, есть из моих тарелок и хозяйничать в моем доме, после того как они имели наглость – что совершенно отвратительно – выдать себя за нас!