Курьер в Лиму. – Письмо во французскую дипмиссию. – Потомок дяди Тома. – Что председатель военного совета подразумевал под сладостями. – Желе из цедрата, мармелад из гуайявы, повидло из апельсинов, варенье из ананасов. – Пытка сладостями. – Никакой воды! – Ужасные муки. – Пять дней приторных сладостей. – Безрассудная ярость. – Обморок. – Жак пьет кровь. – Пушечный выстрел. – Военный совет из одного человека. – Отчаянная попытка Жюльена. – Огонь!.. – Кто эти новоприбывшие?

После допроса сторож-негр принес пленникам чернила, перья и бумагу, и Жюльен немедленно написал письмо полномочному министру Франции в Лиме и адмиралу, командующему французской морской базой в Кальяо.

Прежде чем уйти, негр сообщил решение совета, согласно которому ему поручено сегодня же выпустить на свободу метиса Эстебана; согласно тюремным правилам, обитателям сего мрачного заведения строго-настрого запрещалось получать услуги от кого-либо иного, кроме как от служащих тюрьмы.

– Превосходно, – невозмутимо ответил Жюльен, усилием воли подавив вновь охватившую его легкую дрожь.

Горе метиса, вызванное предстоящей разлукой, лишавшей его возможности видеть тех, ради кого он все бросил и пустился в путь, казалось неподдельным: он рыдал, вскрикивал и заламывал руки. Тем временем сторож незаметно удалился.

Как только путешественники и их мажордом остались одни, вся холодность Жюльена тотчас испарилась, а на лице появилась добрая улыбка, тотчас осушившая слезы славного малого.

– Идиоты, – вполголоса сказал Жюльен Жаку. – Они, похоже, хотят сделать наше заточение совершенно невыносимым, полностью запретив нам общаться с внешним миром.

– А может, они просто хотят удалить неудобного свидетеля – на тот случай, если все же решат применить к нам насилие, – задумчиво произнес Жак.

– Что ж, не исключено. Но в конце концов, какая нам разница? Главное, это шанс, и его нельзя упускать. Сами того не подозревая, они дают нам возможность самим, через нашего собственного посланца, связаться с теми, кто может нас спасти.

– Да, ты прав.

– Следовательно, Эстебан тоже отправится в Лиму, но самостоятельно, без сопровождения курьера, которого обещали отправить наши враги. У нас есть все основания не доверять посланцу здешних властей, хотя они и заинтересованы в том, чтобы мое письмо попало в руки официальных представителей нашей страны…

Спустя два часа, за время которых Жюльен успел дать молодому метису самые точные инструкции, вернулся негр, неся на подносе две большие плошки, прикрытые салфеткой; в них, скорее всего, содержался обед для узников.

– Наконец-то, – холодно проговорил Жюльен. – Мы готовы передать вам послание для полномочного министра Франции в Перу. А ты можешь уходить, – повернулся он к метису. – Тебе повезло, ты свободен. Прощай!

– Прощайте, хозяин, – снова зарыдал молодой человек. – Ваш слуга никогда не забудет, как вы были к нему добры!

– Раб! – презрительно проворчал негр, пожимая плечами и выталкивая метиса в коридор.

– Однако, – глубокомысленно произнес Жак, – похоже, этот потомок дяди Тома недурно устроился! Но довольно шутить. Мой желудок буквально вопит от голода. Так что сейчас в самый раз ознакомиться со здешней кухней.

Откинув салфетку, он взял одну из плошек, и на лице его появилась недовольная гримаса: посудину до краев заполняло довольно плотное желе, откуда торчала воткнутая в него деревянная ложка.

– О!.. Но…

– Что такое?

– Это похоже на конфитюр. Да, скорее всего, ни на что иное это месиво не похоже… точно, конфитюр. Я бы даже сказал, весьма изысканного вкуса.

– В самом деле, очень изысканно, – ответил Жюльен, попробовав смесь из второй плошки. – Но подобное блюдо вряд ли может полностью утолить голод.

– Вот и я так думаю. Поужинать десертом, когда даже обеда-то и не было, не слишком весело.

– Но раз потомок дяди Тома не принес нам ничего другого, нам остается лишь поблагодарить фортуну и за это и вспомнить, что сахар в соединении с растительными волокнами может непродолжительное время заменять остальную пищу, хотя, разумеется, только в крайнем случае.

Съев плотное желе, оба друга почувствовали сильную жажду и вспомнили, что с того времени, как их поместили в камеру, они не сделали ни глотка воды.

– Однако как они забывчивы! – то ли смеясь, то ли сердясь, воскликнул Жак. – Разве возможно, чтобы в тюрьме не было классического кувшина с водой… где это видано!

Они стали звать сторожа, а для большей действенности своего призыва принялись кулаками и ногами колотить в дверь. Но все напрасно. В мрачной обители царила кладбищенская тишина.

Устав от бесплодной борьбы, они бросились на кровати и заснули с пересохшим ртом, закусив простыню, чтобы постараться вызвать немного слюны для смягчения распухшего языка и растрескавшихся губ.

Ночь показалась бесконечной, а сон – дурным.

Утром следующего дня явился сторож с подносом, где стояли точно такие же, как вчера, плошки с тем же самым содержимым.

– Воды! Воды! – в один голос воскликнули оба страдающих от жажды узника, увидев перед собой сладкое месиво. – Неужели здесь принято питаться только сладким? Или нас хотят посадить на специальную диету?

– О! – с любезным видом воскликнул негр. – сеньоры могут заметить, что нынешнее блюдо полностью отличается от вчерашнего…

– Чем отличается, палач? Ты что, смеешься над нами?

– Вчера сеньорам давали желе из цедратов, а сегодня я принес вам варенье из кокосов.

– Но вода, где вода?

– Заключенным воды не положено, – ответил сторож, оскалив в злобной усмешке рот и явив два ряда крепких зубов, которым позавидовал бы даже волк.

– Ты что говоришь, негодяй?.. как это – не положено воды? Они хотят, чтобы мы тут с ума сошли от жажды? Что ж, значит, тебе придется поплатиться за их дурацкие приказы.

Не дожидаясь исполнения угрозы, негр метнулся к двери и выскочил вон из камеры.

Охваченный безумным гневом, Жак бросился на дверь, захлопнувшуюся за сторожем, и осыпал ее проклятиями – увы, столь же бесполезными, как и удары, которыми он награждал нерушимую стену.

– Успокойся, – проговорил Жюльен, лучше владевший собой. – С такой яростью предаваясь гневу, ты лишь увеличишь свою потребность в воде…

– Ты прав… Но в конце-то концов, что они намерены с нами сделать?

– Эх, мой бедный друг, я знаю об этом не больше тебя.

– Послушай, сколько дней можно прожить без еды? Шесть… восемь… а может, даже десять.

– Согласен. Но что ты хочешь этим сказать?

– А вот что: нам лучше вообще перестать есть, чем поглощать эту мерзопакость, от которой только жжет в желудке.

– Согласен. Попытаемся отказаться от еды.

– А еще я хочу хотя бы вознаградить себя и, пока у меня еще остались силы, хорошенько отколошматить нашего гнусного сторожа, этого позорного прислужника здешнего палача. Стукну его как следует по атлетическому торсу и тем самым сниму напряжение… А потом черт с ней, с жаждой.

– Ты с ума сошел! Подумай только, ведь здешние негодяи под предлогом законной защиты прикажут немедленно расстрелять нас прямо в тюрьме. А раз они не осмелились вынести нам приговор, значит у них еще осталась капля стыда или, что более вероятно, спасительный страх перед вмешательством Франции. Ах ты черт! Надеюсь, им придется расплатиться за наши страдания.

Наступил вечер, отличавшийся от вчерашнего только тем, что мучения друзей в наступившую ночь лишь удвоились.

Снова явился сторож. Широко распахнув дверь, он гордо вошел в камеру и остановился перед белыми узниками. Однако друзья быстро нашли причину столь необычного и вызывающего фанфаронства сторожа: напротив двери выстроился десяток солдат; примкнув штыки к ружьям, они ожидали, когда негр сервирует непокорным арестантам их третью трапезу.

– Мармелад из гуайявы, – с прежней звериной усмешкой торжественно сообщил негр. – Завтра утром я принесу вам желе из ананасов… Но воды не будет…

Жак и Жюльен не удостоили мерзавца даже взглядом. Лучше уж так.

Прошло два, три, четыре дня; каждое наступавшее утро приносило с собой новые, не поддающиеся описанию мучения.

Напрасно друзья пытались полностью отказаться от еды. Жажда становилась все нестерпимей, вынуждая их, несмотря на принятое решение, искать хотя бы временного облегчения в поглощении крошечных порций сладкого месива.

Но чем больше они поддавались искушению, тем более настоятельной становилась потребность в воде. Именно на этой слабости, впрочем совершенно извинительной, опытные мучители, придумавшие столь необычную жестокую пытку, и строили свой расчет[93]. И невзирая на твердость воли и физическую крепость жертв, обычно им удавалось сломить их сопротивление и одержать победу.

Настал пятый день заключения Жака и Жюльена, начавшийся, как всегда, с появления мерзкого месива.

Но тюремщик, увидев, что узники буквально не в себе от ярости, невзирая на присутствие взвода солдат, не осмелился войти к ним в камеру. Он лишь приоткрыл дверь, насколько позволила цепочка, и втолкнул плошки внутрь. В плошках лежало апельсиновое повидло!

Вид склеившихся засахаренных апельсиновых долек, колышущихся в густом, похожем на клей, сиропе, снова исторг у Жака поток проклятий. Впрочем, его проклятия больше походили на череду коротких и сдавленных звуков, исходящих скорее от захлебнувшегося воем волка, нежели от человека. С тех пор как неимоверная жестокость перуанцев подвергла двух французов такой страшной пытке, их страдания дошли до пределов человеческой выносливости. Неумолимая жажда, не оставлявшая им ни минуты передышки, выкручивала им внутренности, опаляла горло, лишала голоса, а временами даже рассудка. В двух призраках с посиневшими губами и запавшими глазами, обведенными темно-коричневыми кругами, с лицами, покрытыми красными пятнами, с открытыми ртами, где бросались в глаза почерневшие десны, с трудом можно было узнать наших бесстрашных путешественников; оба друга хрипло и прерывисто дышали.

Под воздействием палящей жары и при отсутствии питья и укрепляющей пищи силы друзей таяли, как воск на солнце, и, видимо, поэтому они даже задались вопросом, а не подмешивают ли им в пищу яд. Во всяком случае, поначалу им показалось именно так, поскольку состояние их стремительно ухудшалось. Впрочем, теперь они уже перестали рассуждать. Все их мысли, все желания, все физические и моральные силы сосредоточились только на воде! И думать они могли только о воде.

Они пробовали сосать пули, вытащив их из патронов, затем, чтобы вызвать отделение слюны, время от времени клали на язык по нескольку крупиц пороха. Такой способ усмирить жажду позволил им выдержать еще пару дней. А потом кровь сгустилась и перестала выполнять свои функции.

– Что делать?.. Что можно придумать? – в сотый раз вопрошал себя Жюльен, в то время как Жак в приступе яростного бреда катался по расстеленным на полу циновкам. – А ведь прошло всего лишь пять дней!

Тут Жюльен заметил, что Жак, видимо, пытается что-то сказать, но, задыхаясь, издает всего лишь глухие бессвязные звуки.

– Гром и молния! Он умирает… Жак! Жак! Послушай меня…

– Кхх!.. Кхх!.. Во… ды… воды…

– Воды нет, однако погоди… за неимением воды тебе придется выпить кое-что иное.

С этими словами он сорвал с себя галстук, закатал до середины руки рукав рубашки, туго-натуго перетянул галстуком руку ближе к плечу, вытащил из кармана маленький ножик и быстро вскрыл одну из вен, вздувшихся и проступивших под кожей предплечья. Теплая черноватая струя крови брызнула Жаку в лицо. Не желая терять ни капли драгоценной жидкости, которая означала жизнь для них обоих, он плотно прижал надрез прямо к губам друга.

Жак бессознательно сделал несколько долгих глотков и внезапно пришел в себя.

Открыв глаза, он тотчас увидел, какое героическое и одновременно безумное средство придумал Жюльен, чтобы оживить его.

– Ты дал мне свою кровь!.. – прошептал он. – Несчастный, ты же убьешь себя!

– Ерунда! Небольшое кровопускание лишь взбодрило меня, – ответил Жюльен, пытаясь благородной ложью скрыть свой секундный обморок. – Если я и умру, то не от этого. Теперь помоги мне перевязать рану. Отлично… все в порядке. Нельзя терять ни капли, крови должно хватить еще на два или три раза.

– Ни за что!.. С моей стороны это будет непростительным преступлением.

– Не говори глупостей. Физически ты сильнее меня, но я более вынослив и могу дольше сопротивляться голоду и жажде. В конце концов, если свалюсь и я, что ж… тогда ты дашь мне свою кровь…

Внезапно издалека, со стороны моря, донесся оглушительный взрыв, прервавший разговор друзей.

– Стреляют из пушки, – заметил Жак, явно почувствовавший себя лучше после «подарка», сделанного ему другом.

– Надеюсь, началась бомбардировка этого проклятого города! Даже если мы погибнем под его руинами, я буду рад, что его разрушат.

– Ах, если… если бы это был французский военный корабль, пришедший из Лимы…

– Ты же знаешь, что это невозможно. Наш посланник не достиг и середины пути.

– Слышишь, какой крик поднялся в городе?.. А барабанную дробь?.. Интересно, что значит этот галдеж? И почему так резво забегали наши тюремщики? Наверняка происходит что-то серьезное.

Пока заключенные гадали, что же творится за стенами их узилища, раздалось характерное постукивание, и подвижная перегородка начала подниматься.

Как и пять дней назад, тяжелое деревянное полотно медленно поднялось, постепенно открывая взору узников зал, где недавно заседал военный совет. Они снова увидели решетку, по другую сторону которой по-прежнему размещался взвод солдат, чей клоунский вид наводил на узников еще больший страх. Но судьи, заседавшие в прошлый раз, сейчас отсутствовали. Неужели сии бесстрашные защитники родной земли решили подвергнуть риску сражений свои сверкающие золотом, девственные мундиры, не убоявшись, что блеск их потускнеет? Или же они просто поддались панике, весьма свойственной генералам, отличившимся лишь в государственных переворотах?

На прежнем месте сидел только начальник полиции, а напротив него одиноко восседал писарь. Похоже, присутствия его превосходительства и писаря вполне хватало для кворума. Таким образом, его превосходительство в одиночку являл собой военный совет. Иначе говоря, выполнял обязанности председателя, обвинителя, судей, а при необходимости и адвоката, потому что до сих пор никто не удосужился дать обвиняемым защитника. Трудно представить себе более сплоченный военный совет.

Однако Жюльен, постоянно призывавший Жака к терпению, при виде того, кто придумал для друзей нечеловеческую пытку, внезапно ощутил, как на него накатывается неодолимая ярость. Мозг его лихорадочно заработал, его обычное хладнокровие куда-то улетучилось. Всегда невозмутимый, спокойный и вежливый, как и подобает дворянину, он внезапно позабыл об инстинкте самосохранения, о способности рассуждать логически и поддался безудержном гневу.

Такие неконтролируемые приступы ярости часто вызывает голод, но прежде всего доведенная до предела жажда. Глаза француза налились кровью; бледный, с блуждающим взором, он с дикими криками бросился к решетке, просунул руку с револьвером сквозь прутья и направил оружие на полицейского. Все произошло буквально в одно мгновение, и Жак не успел удержать друга, готового совершить отчаянный поступок, чреватый для них необратимыми последствиями. Побледнев, его превосходительство спрятался за спинкой своей скамьи и закричал из своего импровизированного убежища:

– Огонь! Стреляйте в них!

Солдаты с шумом вскинули ружья. Не в силах оторвать друга от решетки, в которую тот вцепился намертво, Жак горделиво выпрямился и встал рядом, готовый умереть вместе с Жюльеном. Но в этот момент раздался оглушительный взрыв, сотрясший тюрьму до самого ее основания, с потолка посыпалась штукатурка, а по стенам поползли трещины. К счастью, взрыв не причинил друзьям никакого вреда, и они, убедившись, что остались живы и здоровы, радостными криками приветствовали друг друга.

Солдаты же, не менее удивленные, однако гораздо более напуганные, так и не разрядили ружья. Впав в совершеннейшую панику, они заметались по залу, а когда немного успокоились, их охватило мрачное оцепенение.

Взрыв был устроен где-то снаружи. Едва смолкли последние его отголоски, как в коридоре послышались мерные, но быстрые шаги. Затем раздались короткие четкие команды на иностранном языке, следовавшие одна за другой и сопровождавшиеся звяканьем металла. Боковая дверь, ведущая в зал совета, с шумом распахнулась, и до узников снова донесся тот же самый голос. Теперь его больше не заглушали стены коридора, и он громко звучал в просторном зале, где, замерев, словно каменные изваяния, находились начальник полиции, писарь и солдаты охраны.

Жак и Жюльен, удивленные не меньше своих врагов, не верили собственным ушам, вслушиваясь в приказы, отдаваемые на чистейшем английском языке и таким повелительным тоном, что ему нельзя было не подчиниться:

– Бросайте оружие! Сдавайтесь, вы наши пленники! Первый, кто попытается бежать, получит пулю.