В тюрьме. – Воспоминание о cтрашном годе. – Несколько слов о шпионаже. – Ситуация осложняется. – Жак в недоумении: его возводят в ранг капитана корабля. – Укравшие наследство. – Перед военным советом. – Зал суда. – Опереточные генералы. – Перуанские солдаты. – Обвинение. – Смерть иностранцам! – Толпа жаждет крови. – Энергичная отповедь. – Видимая уступка председателя суда. – Гнусный замысел. – Невиновные или преступники, узники все равно во всем признаются… от сладости

Камера, где, исполненные ярости, словно львы в клетке, расхаживают взад и вперед оба француза и их слуга, не столь отвратительна, как можно было подумать, принимая во внимание ее предназначение. Конечно, она не напоминает гостиничный номер люкс, но, по крайней мере, тем, кто в ней находится, обеспечен определенный комфорт; любой путешественник, привыкший к удобствам, охотно сделал бы ее временным пристанищем, не находись она в мрачном здании городской тюрьмы, обитателям которой грозит весьма безрадостная участь. Камера, а точнее, помещение, напоминающее крошечные апартаменты, состоит из трех клетушек – очень хотелось сказать «комнат» – с побеленными известкой стенами; каждая клетушка обставлена простой мебелью, на каждой кровати полный комплект исключительно чистых постельных принадлежностей. Все три комнатушки разделены высокими цельными перегородками из прочного дерева и сообщаются посредством дверных проемов; сами двери отсутствуют.

Беглый обзор помещения убедил Жака и Жюльена, что любая попытка побега бесполезна. Сначала друзья – что вполне естественно – впали в ступор, но вскоре их охватил гнев, и, чтобы успокоиться и бесстрастно оценить создавшуюся ситуацию, им пришлось призвать на помощь все свое хладнокровие. Поразмыслив, они пришли к неутешительному выводу, что совершенно неожиданно попали в опасный переплет.

Жак, более флегматичный, чем Жюльен, вполне мог поверить, что эта странная история исправится сама собой, ибо он искренне уповал на добросовестность перуанских властей, которые, увидев паспорта, являющиеся письменными доказательствами их правдивости, не станут более сомневаться в том, кем они являются, и признают их невиновность. Жюльен, не разделявший оптимизма друга, с сомнением качал головой.

– Ты вспомни, – проговорил он, – какие умонастроения охватили французов, даже наименее впечатлительных, в самом начале германского вторжения. Удрученные просчетами командования, сгорая от стыда и страдая от горя при виде родной земли, попираемой чужеземцами, они не понимали, почему наша некогда победоносная армия постоянно отступает и терпит чудовищные поражения. Мы все время стремились приписать наши неудачи причинам, которые, объясняя наши катастрофические провалы, тем не менее щадили наше самолюбие, преуменьшая заслуги вражеских тактиков и преувеличивая собственные подвиги… А главной причиной отступления, разумеется, называли шпионаж. Перейдя от безграничной доверчивости к крайней подозрительности по отношению к иностранцам, мы хотели везде высмотреть вражеских шпионов. Если кто-то выделялся походкой или костюмом или даже говорил по-французски с выговором, несвойственным данной провинции, его немедленно объявляли шпионом со всеми вытекающими последствиями. А сколько было поймано настоящих шпионов, посланных германским военным командованием? У нас шпионаж считается занятием малопочтенным, однако по другую сторону Рейна это весьма поощряемое ремесло.

– Согласен, но к чему ты клонишь?

– А вот к чему: Перу сейчас находится в такой же ситуации, в какой находилась в тот страшный год Франция. Ее государственные мужи, как, к несчастью, и наши тогдашние управители, считали, что совершенно бессмысленно начатая война станет не только блистательной, но и выгодной военной прогулкой. Но получилось наоборот: перуанцы, намеревавшиеся с первого раза разгромить чилийскую армию, на деле при каждом столкновении терпят поражение как на суше, так и на море. Чилийцы продвигаются на всех фронтах, несмотря на победные реляции, которые печатает и распространяет противник… Действительно, это очень странные победы, в результате которых побежденный «отступает, продвигаясь вперед», причем настолько быстро, что если дела и дальше так пойдут, то менее чем через полгода чилийская армия подойдет к Лиме. Перуанцы не хотят признавать своих поражений. Но, будучи еще более нервными и раздраженными, нежели в свое время французы, они винят в них всех и вся, но только не самих себя. Обвиняя Господа Бога, людей, дьявола и чилийцев, они пытаются оправдать свои неудачи, выдвигая совершенно наивные объяснения. Одновременно они усиленно стараются найти козлов отпущения и предъявить их населению, ибо в застывших в средневековом безвременье городах, куда не долетает несущий перемены ветер современности, обитают потомки людей с горячей кровью, тех, кто пришел сюда следом за Франсиско Писарро. И в это скверное время несчастливая звезда забросила нас в здешнее осиное гнездо, так что вполне возможно, что местные власти совершенно добросовестны, но тем не менее принесут нас в жертву. Впрочем, как можно говорить о добросовестности с этими полудикарями, особенно когда они орут: «Да здравствует такой-то!» или «Долой того-то!».

– Ты прав, Жюльен, мы действительно попали в переплет. Тем более что наши мошенники-американцы очень вовремя заявились в город…

– И выдали себя за нас, что является верхом наглости…

– Теперь я понимаю, что, когда они заталкивали нас в лепрозорий, они украли у меня бумажник, который я считал потерянным, а вместе с ним и хранившееся в нем завещание дяди.

– Действительно, эта бандитская парочка проходимцев на удивление пронырлива. Но думаю, план их очень прост: они, естественно, высадятся в Рио, отправятся на фазенду Жаккари-Мирим, вместо тебя вступят во владение поместьем и займут место наследника.

– Представляю, с каким гонором носит личину графа де Клене полковник Батлер… неотесанный янки, жующий табак и водружающий свои ноги в грязных сапогах на все столы и кресла.

– А капитан Боб – личину Жака Арно!..

– Но самое нелепое – это когда меня, меня, ни разу не ступавшего на палубу настоящего корабля, принимают за капитана торгового судна!.. За важную шишку в достойном деле морского пиратства!

В этот момент глазок снова открылся и раздался глухой голос того самого негра, который вел их по коридору:

– Прошу сеньоров приготовиться, сейчас они предстанут перед военным советом.

– Так скоро… – удивился Жак. – Что ж, видимо, местные судьи не дают здешним заключенным гнить в тюрьме. Но если я правильно понял тарабарщину этого черномазого, речь идет о военном совете.

– Черт побери, что ж тут непонятного? Ведь вся перуанская территория находится на осадном положении.

– Кстати, у тебя револьвер с собой?..

– Разумеется, а к чему этот вопрос?

– К тому, что мы с тобой люди решительные, не безрукие мазилы и не слишком дорожим нашими шкурами, а потому, имея в запасе двенадцать выстрелов, мы, выбрав удачный момент, вполне способны повлиять на решение совета.

– Не стану возражать, хотя такое крайнее средство и не внушает мне особого доверия, тем более что мы находимся в городе с пятнадцатитысячным населением.

В эту минуту послышались равномерные скрежещущие звуки, напоминающие скрип лебедки.

Правая боковая стенка комнаты, где находились друзья, задрожала, а потом, подобно театральному занавесу, стала медленно подниматься. Вскоре тяжелая перегородка поднялась так высоко, что открылась прочная решетка, отделявшая камеру узников от просторного и хорошо освещенного зала, где в центре были представлены несколько групп разных должностных лиц, которых мы намерены кратко описать.

На помосте за длинным столом, накрытом зеленой скатертью, сидели пять членов военного совета, которые, судя по выражениям их лиц, были преисполнены сознания собственной важности. Об их великой значимости свидетельствовали и новые, сверкающие золотыми позументами и эполетами мундиры, которые они щегольски выставляли напоказ, явно позабыв о том, что они скопированы – увы! – с генеральских мундиров французской армии. Впрочем, с первого взгляда становилось понятно, что никто из этих генералов, получивших звания в ходе государственных переворотов, никогда не служил в армии; они не отличались ни воинской выправкой, ни воинственным видом, ни отважным взором, ни сквозящим в каждом жесте достоинством, приобретаемом привычкой к дисциплине.

В качестве правительственного комиссара выступал его превосходительство начальник полиции, облаченный в простецкий полковничий мундир. Напротив него расположились секретарь суда и писарь. Обязанности секретаря исполнял упитанный краснолицый каноник апоплексического вида, с по-старчески отвисшими толстыми щеками, маленькими проницательными зелеными глазками и низким лбом. Его водруженная на голову монументальная шляпа напоминала черный корабль, богато оснащенный такелажем и помпонами. Живой противоположностью своего начальника являлся писарь. Это был монах, облаченный в синюю рясу, тощий, как его письменный прибор из рога; лицо его было гладко выбрито, а взгляд все время опущен.

Наконец, справа и слева от помоста располагался взвод вооруженных солдат перуанской армии. Одетые как попало, без ботинок, они выглядели разношерстной толпой. Впрочем, иначе и быть не могло, поскольку кто-то облачился в куртку артиллериста и одновременно в кепи пехотинца, кто-то перепоясался патронташем поверх простой рубахи; панталоны и вовсе были на любой вкус. В подобным образом обмундированных воинах поверхностный наблюдатель, разумеется, никогда бы не распознал отважных и испытанных в сражениях бойцов.

Смуглые, с угольно-черными бровями и меланхоличным взглядом, эти воины от безделья слоняются расхлябанной походкой и в своих карикатурных лохмотьях выглядят пародией на армию. Однако, когда труба зовет на бой, когда запахнет порохом, когда раздаются звуки битвы, кровь их начинает бурлить, глаза загораются боевым огнем, а бронзового цвета лица принимают свирепое выражение. Словно не сознавая опасности, они бесстрашно рвутся в бой и бьются с яростью хищников.

При виде пленников солдаты вскочили и остались стоять, приставив заряженное оружие к ноге и приготовившись в любую минуту встать на защиту воителей в блестящих мундирах, осмелившихся приступить к допросу путешественников только будучи отделенными от них решеткой.

Сеньоров попросили сесть и отвечать на вопросы, которые его превосходительство сеньор генерал собирается им задать. Впрочем, допрос начался с обычных вопросов: имя, фамилия, возраст, национальность и так далее.

Секретарь, явно страдавший несварением желудка, устроился как можно удобнее и задремал, предоставив писарю полную свободу действий, а значит, записывать вопросы и ответы так, как он их услышит.

Затем его превосходительство председатель суда, листая доклад, написанный в спешке его превосходительством начальником полиции, вновь, как истину в последней инстанции, отрицать которую невозможно, а потому не имеет смысла, повторил нелепую историю, превращавшую двух французских путешественников в американских авантюристов. Далее последовали долгие и утомительные мотивировки, по окончании которых путешественникам предложили полностью во всем признаться и подписать протокол.

Разумеется, подобная незаконная процедура и необъяснимые требования, предъявленные французам, не могли не разозлить Жюльена, и его ответ не заставил себя ждать.

– Я полагал, – возмущенно воскликнул он, прерывая речь его превосходительства, – что люди, претендующие на звание разумных, не станут принимать за истину предвзятое мнение и положат конец подлинному или нарочитому недоразумению, жертвой которого мы стали! Как можете вы, пятеро граждан цивилизованной страны, наделенные высокими воинскими званиями и облеченные в силу обстоятельств грозными судейскими функциями, не краснея, выдвигать против безобидных путешественников столь нелепые и гнусные обвинения! Нет, вы только подумайте! Путешественники с документами в руках подтверждают вам, кто они такие, они просят вас посмотреть их паспорта, завизированные консулами…

– Вам уже сказали, сеньор, – перебил его начальник полиции, – что в паспорте можно написать все, что угодно… К тому же кто нам докажет, что это ваши паспорта, что вы не украли их у их владельцев или не нашли на улице… Что касается меня, то у меня нет оснований подозревать в мошенничестве тех почтенных особ, чьи имена вы себе присвоили.

– Скажите лучше, господин полицейский, – с величайшим презрением ответил Жюльен, – сколько вам заплатили те два мерзавца, что проследовали через ваш город неделю назад… Я говорю о настоящем капитане Бобе и настоящем полковнике Батлере, превращению которых в честных людей вы явно способствовали, причем небесплатно. И, судя по тому, как вы теперь с нами обращаетесь, им это превращение обошлось недешево.

Побледнев, полицейский заскрипел зубами и, выйдя из себя, завопил:

– Ты лжешь!.. Чужеземный пес!

– Вот вы и открыли свое истинное лицо! Что ж, я так и думал. Вы только что сказали: «Чужеземный пес!» Так будьте же честны и признайтесь, что главное обвинение, которое вы нам предъявляете, заключается в том, что мы являемся иностранцами. В эту неделю вы, вероятно, получили плохие новости с театра военных действий… За неимением побед вы желаете хоть как-то сгладить горечь поражения и успокоить общественное мнение, совершив с участием лживого правосудия убийство иностранцев… «Иностранцы – шпионы!.. Они являются причиной наших неудач… Смерть иностранцам!» – кричите вы за неимением разумных доводов. Раз нет победных реляций, значит вашей добрейшей черни нужна кровь.

В этот момент с улицы донесся шум толпы, двигавшейся со стороны города; сначала звуки напоминали прилив, катящийся по каменистому берегу, потом послышались крики, которые, словно эхо, разносили восклицание Жюльена:

– Смерть предателям! Смерть иностранцам!

– Вот, сами можете убедиться, что я все правильно угадал, – насмешливым тоном произнес Жюльен.

Члены совета сидели молча; речь подсудимого явно их озадачила.

– Да, черт возьми, с вами все ясно, – продолжил француз, – ведь сейчас на кону ваша популярность. Но вы не на тех напали, и вам не удастся принести нас в жертву своему лицемерию.

– Смерть шпионам!.. смерть!..

Крики звучали все громче, а тяжелая массивная дверь содрогалась под глухими ударами.

– Эй, что же вы молчите? Почему не оглашаете нам смертный приговор?.. Для толпы наша казнь станет отличным зрелищем, ничем не хуже боя быков. Ну же, давайте! Только вы не можете вынести этот приговор… Почему? Да потому, что вы боитесь!

Внезапно опереточные генералы задвигались, зашушукались, да так энергично, что даже разбудили каноника-секретаря.

– Да, говорю я вам, вы не посмеете! – продолжил Жюльен. – А причина в том, что теперь вы точно знаете, что мы французы… Ни один из вас, кто знает французский язык, ни за что бы не спутал наше чисто парижское произношение с той экзотической тарабарщиной, на которой говорили те двое американцев, выдававших себя за нас. Я говорю: ни один… кроме, разумеется, полицейского, заинтересованного в том, чтобы обвинить именно нас, а потому он-то ничего не перепутал. Неужели вы столь наивны, что полагаете, будто мы подпишемся под всеми гнусными обвинениями этого субъекта, сдадимся на вашу милость, подчинимся вашей попытке запугать нас? Не надейтесь! Сегодня из-за его подлого поступка мы в вашей власти, но закон на нашей стороне. Вы можете применить к нам силу, но вы не властны над нашей волей. К тому же вы не сможете уничтожить нас незаметно, поскольку об убийстве сразу станет известно сотрудникам нашей дипломатической миссии, которые знают, кто мы такие и где мы находимся. Вы не настолько наивны, чтобы надеяться, что они потеряли наш след после нашего отъезда из Гуаякиля. Поэтому я призываю вас немедленно вернуть нам свободу, иначе берегитесь: у вас будут крупные неприятности.

– Но, сеньор, – смутившись, ответил председатель, напуганный столь энергичной отповедью, – я готов полностью согласиться с вашими доводами. Но вы должны понимать, в каком затруднительном положении мы сегодня оказались. Ровно неделю назад в Трухильо двое путешественников сели на корабль, отплывающий в Бразилию. Эти двое носили имена, которые, как вы утверждаете, являются вашими, и предъявили соответствующие документы. Разумеется, мы их пропустили согласно законам, на необходимости соблюдать которые вы только что настаивали; мы пропустили бы и вас, если бы не одно обстоятельство, которое мы намерены довести до вашего сведения, и я не побоюсь заявить об этом во всеуслышание, чтобы посрамить вас. Дело в том, что путешественники в беседе с его превосходительством начальником полиции, как и вы, поведали ему печальный для нас эпизод о гибели партии оружия и боеприпасов. Но они дополнили свой рассказ подробным описанием внешности фрахтователя и капитана корабля, а также сообщили их имена и назвали страну, откуда они родом… так вот, это описание до мельчайших подробностей совпадает с вашей внешностью!

– О, негодяи! – заскрипел зубами Жак.

– При таких обстоятельствах, – лицемерно продолжил председатель суда, – нам оставалось лишь арестовать вас, поскольку, не довольствуясь ущербом, который вы причинили нашей армии, сорвав обещанную поставку оружия, вы пробрались к нам под чужими именами, чтобы раздобывать секретные сведения и продавать их нашим врагам. И вам бы это наверняка удалось, если бы не бдительность и прозорливость его превосходительства начальника полиции.

Его последние слова стали поистине страшным потрясением для обоих французов, не предполагавших, что полковник Батлер и капитан Боб придумают столь изощренный способ мести. Но негодяи, видимо допуская, что их жертвы могут сбежать из лепрозория, с дьявольской хитростью позаботились о том, чтобы погубить их в глазах перуанских властей.

Выдержав удар, Жюльен решил больше не тратить лишних слов, ибо они очевидно ни к чему не приведут.

– Довольно! – суровым тоном прервал он председателя, рассыпавшегося в похвалах начальнику полиции. – Существует у вас правосудие или нет? Солдаты вы или убийцы?

– Что вы этим хотите сказать?

– В Лиме находится французское посольство во главе с полномочным министром, а также адмирал Дюперре, командующий военно-морской базой. Я лично знаком с обоими. Прикажите послать к ним курьера с письмом, которое я напишу… Собственно, это все, чего я прошу у вас во имя правосудия и вашей воинской чести.

– Хорошо, сеньор… Ваша просьба будет исполнена. Курьер выедет завтра утром. Господа, заседание окончено.

С этими словами тяжелая перегородка медленно опустилась, скрыв решетку и изолировав арестантов от зала, где заседали члены военного совета.

Уступка, сделанная французам в последнюю минуту председателем суда, вызвала оживленные перешептывания.

– Как можно, ваше превосходительство! – взволнованно произнес начальник полиции, никак не ожидавший подобного исхода заседания. – Вы действительно хотите отправить курьера?

– Разумеется.

– И он доберется до Лимы?

– Ему совершенно необходимо туда добраться и передать письмо заключенных французскому посланнику и адмиралу. В этом наше спасение.

– Я что-то не понимаю… ведь если они действительно невиновны, то в каком ужасном положении окажемся мы!.. Что станут о нас думать?

– Они виновны… Впрочем, это не имеет никакого значения.

– Почему?

– Слышите, как беснуется толпа? Народ жаждет мести, и мы ее свершим.

– Да, согласен, непременно… но что вы этим хотите сказать?

– Что отсюда до Лимы сто пятьдесят лье и курьер доберется туда не раньше чем через десять дней. Так вот, через десять дней узники, виновны они или нет, уже дадут признательные показания.

– Вы в этом уверены?

– Да, и наши сладости им помогут, – завершил председатель, обнажив в кривой ухмылке белые зубы.