На рейде Салаверри. – Сорок пять лье по железной дороге. – Новое знакомство. – Воспоминание о капитане Бобе и полковнике Батлере. – Эпическая высадка. – Английское семейство. – Рагу из пассажиров и товаров. – Амфитрита в бочке. – В Трухильо. – Средневековый город. – Мрачное жилище. – Западня. – В городской тюрьме. – Начальник местной полиции. – Изумление Жака и Жюльена, когда они узнали, что их превратили в американцев… да еще каких!..

Спустя десять дней после недолгого захода в Гуаякиль, а именно 22 ноября 1879 года, Жак и Жюльен стояли на набережной Салаверри, нового порта возле перуанского города Трухильо.

Салаверри заменил прежний порт Уанчако, заброшенный из-за множества несчастных случаев, причиной которых стал сильнейший ветер, выбрасывавший суда на рифы, окаймлявшие рейд.

За десять дней друзьям удалось преодолеть пятьсот километров, отделяющих Гуаякиль от перуанского города Ламбаеке, и даже не слишком удобные дороги, проложенные вдоль побережья Тихого океана до Тумбеса, первого приграничного города Перу, не смогли замедлить их продвижение.

От Тумбеса до Ламбаеке дорог нет вовсе, так что тамошнее бездорожье не лучше и не хуже иных непроходимых троп. Это пустыня с торчащими тут и там скалами, пересеченная реками, что пересыхают летом и превращаются в бурные потоки во время сезона дождей. Так что наличествует альтернатива: либо погибнуть от жажды, либо утонуть. Но никакой середины.

На полпути они встретили маленький городок Пьюра, где даже не смогли пополнить запас продовольствия; затем, не останавливаясь, пересекли пустыню Сечура и после долгого и мучительного пути прибыли в Ламбаеке, где берет начало железная дорога, ведущая в Трухильо.

Южноамериканские страны готовят множество сюрпризов для путешественников. Тут пустыня, безлюдная и необитаемая, и полное отсутствие пищи и воды; там густонаселенные города со всеми достижениями скороспелой цивилизации, словно выращенной за несколько лет в теплой оранжерее.

Друзья отпустили погонщика и пеонов. Так как те верно им служили, всегда великодушный Жюльен заплатил им сумму, условленную в начале пути, а потом разделил между ними мулов. Такой подарок равнялся целому состоянию, и славные малые направились обратно в Кито, осыпав благословениями обоих французов. Те же, в сопровождении их бывшего проводника, метиса Эстебана, сели на поезд, который кое-как довез их до Салаверри.

Для путешественников, сытых по горло головокружительной скачкой на мулах через места, где присутствие человека и его верхового животного кажется чем-то совершенно абсурдным, небольшая, в сорок пять лье, поездка по железной дороге – пусть даже это перуанская железная дорога и она только что построена – показалась особенно приятной.

Они решили на пару дней остановиться в Салаверри, расположенном всего в двух километрах от Трухильо, стоящего на реке Моче, в долине Чиму. Двух дней более чем достаточно, чтобы найти лошадей, которым предстояло везти их еще восемьдесят лье в южном направлении, в Уачо, где начинается железная дорога, проходящая через Лиму и ведущая в Ику.

Однако они сочли необходимым уступить настойчивым просьбам попутчика, с которым познакомились в вагоне. Обычно они весьма сдержанно заводили новые знакомства, но на сей раз оба друга утратили свою обычную осмотрительность, растаявшую перед радушием и обходительностью нового спутника, предоставившего себя в распоряжение путешественников с редкой услужливостью и учтивостью.

Он очень правильно говорил по-французски, утверждал, что учился в Париже, и, похоже, принадлежал к высшему свету, хотя и излишне обвешал себя драгоценностями, что, впрочем, является милым обычаем испано-американцев, от которых ему, видимо, также досталось пристрастие к многословию. Впрочем, он, похоже, неплохо знал страну, а потому кстати и некстати принимался расхваливать ее самобытность и живописную природу. Он предложил друзьям воспользоваться его гостеприимством, и те приняли его предложение.

Затем разговор переключился на кровопролитную войну между Чили и Перу, ход которой для последней был отнюдь не благоприятен. Тема возникла совершенно естественно, ибо это был основной наболевший вопрос в жизни страны, а потому затмевал все остальные.

Обсуждать его незнакомец был готов бесконечно. Даже хвастливый гасконец, отбывающий на войну и разглагольствующий о скором поражении противника, ни за что не смог бы сравниться в говорливости с перуанцем, без умолку и со множеством деталей расписывавшим предстоящий разгром чилийцев; при этом он выказывал себя не слишком великодушным по отношению к противнику, которому, в сущности, поражение пока явно не грозило.

Новый знакомец с энтузиазмом рассказывал о подъеме духа, вызванном всеобщей мобилизацией, живописал геройские поступки ополченцев и энергичные действия правительства, восторгался запасами вооружения, с гордостью приводил численность личного состава армии, количество кораблей военного флота, называл суммы, потраченные на войну. Наконец, он переключился на объемы и важность военных поставок, благодаря которым армия бесперебойно пополняется оружием и боеприпасами, производимыми в Европе и Америке.

Его слова внезапно пробудили у Жака и Жюльена, терпеливо слушавших болтливого попутчика, воспоминание о мрачной драме, прологом которой стало кораблекрушение, а завершением – кошмарное заточение друзей в лепрозорий. В связи с этим Жюльен вполне естественно высказал предположение, что доставка военного снаряжения, особенно контрабандного, наверняка связана с всевозможными рисками. Судно могут захватить чилийские крейсеры, оно может потерпеть аварию, а нейтральные страны и вовсе наложили эмбарго на торговлю оружием, и в результате до заказчика, скорее всего, дойдет только часть груза.

– Напротив, ничтожно малое количество судов терпит кораблекрушение, а захваченных и арестованных кораблей еще меньше, – стремительно перебил его болтливый перуанец. – Впрочем, так как мы оплачиваем поставки только после получения, то ущерб не так уж и велик.

– Ага, теперь меня не удивляет, почему капитан Боб и его достойный компаньон полковник Батлер пришли в такую ярость, – вполне уместно заметил Жак.

– Так вы знаете этих двух жалких типов? – тотчас спросил незнакомец.

– Увы, да, к нашему несчастью, – ответил Жюльен и коротко поведал об известной нам встрече с двумя негодяями.

Перуанец внимательнейшим образом слушал животрепещущий рассказ и впервые со времени их знакомства ни разу не перебил говорящего.

– Итак, – нарочито медленно промолвил он, когда Жюльен завершил свою историю, – вы уверены, что оба янки не специально бросили парусник, перевозивший оружие для нашей армии?

– Совершенно в этом уверен, и уверенность моя подтверждается множеством фактов. Да и какой смысл этим мошенникам было губить корабль вместе с грузом, если в нем заключалось все их состояние?

– А кто вам сказал, что они не продались чилийцам?

– Дело в том, что неподалеку курсировал чилийский крейсер, расстрелявший их шхуну, причем уже после того, как она налетела на риф.

– Быть может, это военная хитрость; чилийцы просто хотели отвести от них подозрения.

– В таком случае крейсер наверняка захватил бы оружие и боеприпасы, вполне способные послужить чилийским солдатам.

– Ну, как бы там ни было, – задумчиво произнес перуанец, – эта необъяснимая катастрофа нанесла нам большой урон, в том смысле, что на две недели замедлила вооружение нескольких подразделений нашего ополчения. Во всяком случае, если эти два типа, которых я упорно не желаю считать обычными прохвостами – комитет обороны придерживается того же мнения, – когда-нибудь дерзнут ступить на перуанскую землю…

– …То каждого из них ждет две или три сажени веревки…

– Гораздо более верное средство, сеньор… Их ждет смерть предателей – расстрел в спину!

– В таком случае можете рассчитывать на нас: мы не пожалеем ни времени, ни трудов, чтобы помочь вам поймать обоих бандитов. Нам все равно, считает ли ваша страна этих негодяев предателями, или же они ничем перед ней не виноваты, но они покушались на нашу жизнь, и от нас им пощады не будет. К сожалению, – вздохнул Жюльен, – боюсь, час расплаты для них не пробьет никогда.

– Quien sabe… как знать, – многозначительно промолвил перуанец с той неподражаемой интонацией, которая более всего отражала смысл этих двух слов.

Наконец поезд прибыл в Салаверри. Незнакомец уговорил французов остановиться на время в одном из домов, громко именуемых отелями, которые, однако, от этого не становились более комфортабельными. Сам же он планировал сразу ехать в Трухильо, чтобы подготовить все необходимое для приема французов. Собственно, приготовления займут не более нескольких часов, а потом он пришлет за ними экипаж, который доставит друзей в город вместе с их слугой и всем багажом.

Сердечно расставшись со своим попутчиком, заверившим их в скорой встрече, друзья не придумали ничего лучше, как в ожидании пойти на набережную и оттуда понаблюдать за стоящими на рейде и в гавани кораблями, один из которых как раз начинал разгрузку.

Надо сказать, из-за огромных волн, бушующих на тихоокеанском побережье, ничем не примечательная в иных местах процедура разгрузки и высадки пассажиров здесь становилась процессом весьма затруднительным, а временами и вовсе опасным, поскольку большинство здешних портов из-за своего природного местоположения или человеческой недоработки оказались недостаточно хорошо защищены от буйства стихии.

Как справедливо замечает в своем сочинении наш соотечественник Шарль Винер[90], непревзойденный путешественник, занявший благодаря своей отваге одно из первых мест среди наших самых почитаемых исследователей, высадиться на берег в этих краях не так-то просто. К пакетботу пристает огромный плот, а набегающие волны, раскачивающие и его, и корабль, то поднимают плот на уровень палубы, то опускают на четыре метра ниже. Завидев плот, команда начинает готовить кран-погрузчик. На конце цепи закрепляют бочку с выбитым верхним дном, а в нее сажают пассажира. Скрипит барабан лебедки, и пассажира в бочке опускают на плот.

Предпринимая все необходимые предосторожности, матросы стараются улучить момент, когда плот идет вниз вместе с волной, и именно в это время опускают бочку. Однако, несмотря на все принятые меры, злосчастная бочка обычно столь яростно ударяется о не менее злосчастный плот, что от сильнейшего толчка снизу путешественник выскакивает из своего вместилища как чертик из коробочки.

Когда все пассажиры покинут борт, тяжело нагруженный плот начинает приближаться к берегу; волны бьют его со всех сторон, обдавая брызгами и пассажиров, и товары. Наконец плот врезается в песок. Моряки, пытаясь смягчить для пассажиров очередное потрясение, просят их приготовиться к высадке. Но капризные волны океана, столь неудачно названного Тихим, стараются изо всех сил подбросить хрупкое суденышко, так что любые предупреждения в основном пропадают впустую.

Едва легкое плавучее средство достигает берега, как команда немедленно бросает на берег тросы, а ожидающие там носильщики прочно закрепляют их на высоких столбиках, вкопанных за линией самого высокого прилива. Затем на сцену выходит команда из четырех могучих парней: им предстоит доставить на берег пассажиров. Они берут носилки, у которых вместо обычного ложа посредине закреплена бочка наподобие той, в которой путешественников спускали с корабля на плот, и любезно приглашают страждущих занять места в предоставленных им сосудах. И через пять минут промокший до костей пассажир уже стоит на твердой земле. Он прибыл в Салаверри.

Ранее Жюльен и Жак только читали о том, как пассажиров, невзирая на волны, доставляют с больших кораблей на берег; теперь им представилась возможность увидеть сей процесс своими глазами. Жюльен, как человек, много всего повидавший, смотрел не слишком внимательно, в то время как Жак наслаждался зрелищем как истинный путешественник-эгоист, которого подобные перипетии нисколько не волнуют, ибо он, во-первых, убежденный пешеход, а во-вторых, яростный противник перемещения по воде.

– Страшно подумать, – шептал он при каждом ударе волны о плот, при каждом его подскоке, при каждом фонтане брызг, – ведь я чуть было не согласился сесть на пароход в Гуаякиле! Достаточно лишь увидеть такую картину, чтобы моя неприязнь к океану вспыхнула с новой силой.

– Однако ты обещал, что мы вернемся в Европу на пароходе, – с улыбкой вымолвил Жюльен. – Впрочем, воды Атлантики гораздо более смирные, нежели волны Тихого океана, а берега Бразилии гораздо более гостеприимны, нежели перуанское побережье.

Тем временем высадка пассажиров приобретала поистине эпический размах – благодаря прибытию на плот семейства англичан, состоявшего из отца, матери, трех юных мисс и подростка лет пятнадцати.

Милорд, подлинное воплощение Фальстафа, не в состоянии удержаться на ногах, решил улечься на спину между тюками, которые удерживали его на месте, не давая укатиться.

Высокая и худая, миледи представляла собой исключительно эфирное создание; она что-то жалобно блеяла на англо-франко-испанском наречии и называла подобный спуск «отвратительным». Одежда ее отличалась тем неповторимым вкусом, что присущ исключительно женщинам, обитающим по ту сторону Ла-Манша, стремящимся брать пример с природы, и в частности с разноцветных попугаев. Юные мисс, в светло-желтых платьицах, розовых галстучках и голубеньких шляпках, сжимая в руках зеленые зонтики, время от времени теряли равновесие; они напоминали стайку птичек, которые то разлетались в разные стороны, то снова сбивались вместе. Из середины этой стайки выглядывал длинноногий юнец в коротких, явно не успевавших за его ростом панталонах.

Короче говоря, подобная непередаваемая пантомима наверняка пользовалась бы бешеным успехом на сцене любого театра.

– Интересно, какого черта англичан занесло в эти края? – философским тоном промолвил Жак.

– В этом нет ничего удивительного, – ответил Жюльен. – Ты прекрасно знаешь, что англичанин является образцовым экспортным товаром. Его можно встретить в Китае, на Ниле, подле водопадов, в кратерах вулканов…

– Но здесь, в Салаверри… Решительно, жизнь полна несуразностей.

На этом беседа прервалась, поскольку прибежал метис Эстебан и сообщил, что экипаж, обещанный сеньором, прибыл к подъезду «Гранд-отеля для соотечественников и иностранцев».

Друзья с сожалением покинули берег в тот самый момент, когда матросам после долгих деликатных уговоров удалось водворить миледи в бочку. Теперь англичанка, словно античная Амфитрита, разодетая во все цвета радуги, перемещалась над сероватыми волнами на плечах четырех тритонов с обнаженными черными торсами, лохматыми шевелюрами и белоснежными, как у кайманов, зубами.

– Однако я был бы не прочь увидеть завершение сей процедуры, – с досадой произнес Жак, занимая место в экипаже, который немедленно тронулся с места; вскоре крепкие лошадки чилийской породы уже мчались во весь опор.

Спустя четверть часа они въезжали в Трухильо[91], главный город департамента и провинции Ла-Либертад; городок аккуратный, спокойный, словно сошедший с картинки, где изображен средневековый город.

Слегка замедлив ход, экипаж выехал на широкую улицу, по бокам которой тянулись высокие глухие стены без единого выступа, без окон, зато с несколькими дверями, закованными в бронированный каркас с помощью огромных гвоздей.

Такими стенами обычно ограждают монастыри, коих, судя по великому множеству монахов на улицах, в Трухильо в избытке. Облачение у здешних служителей церкви весьма разнообразно, оно бывает «белым, зеленоватым, коричневым, синим, черным. Босоногие, с бритыми головами, святые отцы ездят на послушных осликах, передвигающихся исключительно неспешной трусцой. Вооруженные молитвенником и зонтиком, они улыбаются женщинам, благословляют детей, собирают пожертвования как большими медными монетами, так и маленькими серебряными, а также домашней птицей, овощами и фруктами; деньги они прячут в рукав, а весь остальной скарб навьючивают на спину ослика»[92]. Сей живописный католицизм, о котором во Франции давно позабыли, придает стране архаический облик и накладывает своеобразный отпечаток на общество, стремящееся перенять у иностранцев все, что только можно перенять…

Вскоре экипаж шагом пересек довольно людную и крайне своеобразную улицу, по сторонам которой расположились низенькие дома с плоскими крышами, верандами, балконами и фигуркой святого в нише возле входной двери или в проеме между двумя окнами. Экипаж проехал по площади, потом свернул вбок и нескольких минут ехал по обходной улице, пока наконец не въехал в ворота, расположенные в такой же голой и мрачной стене, как и монастырская.

В тот момент, когда их новый друг-перуанец, улыбаясь, выбежал им навстречу и сообщил, что апартаменты ждут их, ворота за французами захлопнулись.

После долгих странствий под открытым небом первое желание путешественника, попавшего в настоящий дом, – это привести себя в порядок. Впрочем, друзья даже не успели высказать свое пожелание. По знаку хозяина дома словно из-под земли появился негр атлетического сложения, одетый в некое подобие ливреи, и повел их в дом. После недолгого блуждания по запутанным коридорам негр привел их вместе с поспевавшим за ними метисом в довольно просторную комнату с выбеленными известкой стенами и покрытым толстыми циновками полом. Одно-единственное окошко (несомненно, причуда архитектора), расположенное почти вплотную к потолку, было забрано толстой решеткой.

– Апартаменты сеньоров, – глухим голосом произнес негр и, сделав шаг назад, стремительно выскочил в коридор, со всей силой захлопнув за собой тяжелую дверь, которую немедленно, видимо из предосторожности, запер снаружи на засов.

Жак и Жюльен решили, что их разыграли, и, решив, что шутка слишком уж дурного вкуса, принялись в четыре руки барабанить по дверным доскам, настойчиво требуя немедленно отпереть дверь.

Маленький незаметный глазок в толстой деревянной доске тихо открылся, и голос, более всего напоминавший голос их нового приятеля-перуанца, призвал их к тишине или хотя бы к терпению.

– Не изволите ли вы нам сказать, – возмущенно начал Жюльен, – где мы находимся и что означает эта ловушка?

– Сейчас вы находитесь в городской тюрьме, а ваш арест никоим образом не является ловушкой. Страна, ведущая войну, защищается как может от различных мошенников, которые наживаются на ней и мечтают о ее поражении…

– Но вы же прекрасно знаете, что мы французские путешественники и не участвуем ни в каких конфликтах.

– Да неужели? Полно врать! И не пытайтесь больше убедить меня в том, что вы французы, хотя вы и прекрасно говорите на их языке.

– Клянусь честью дворянина, что присутствующий здесь мой друг – это месье Жак Арно, а я – граф де Клене… Но вы, я полагаю, полицейский, а следовательно, не в состоянии поверить честному слову, ибо у вас нет понятия о чести.

– Да, я действительно начальник окружной полиции, к вашим услугам… господин полковник Батлер… господин капитан Боб!

– Как вы сказали? – совершенно ошеломленный, воскликнул Жюльен.

– Я сказал, что вы, называющий себя графом де Клене, на самом деле полковник Батлер, янки, вор, а ваш достойный сообщник – капитан Боб, моряк, разбивший свой корабль! Что вы на это скажете?

– Скажу, что для начальника полиции вы на редкость сообразительны.

– Так вы признаёте, что вы американцы…

– Да вы просто трижды дурак! Достаточно взглянуть на наши паспорта…

– В паспортах можно написать все, что угодно… Впрочем, ваши паспорта фальшивые.

– С чего вы взяли? Извольте объяснить!

– Неделю назад я, как и положено начальнику полиции, подписал паспорта господ де Клене и Арно, французских путешественников, прибывших из Кито. Эти два господина намеревались сесть в Трухильо на корабль и отплыть в Бразилию… Они не делали тайны из цели своего путешествия. Поэтому я могу вам сказать, что они вместе с несколькими сопровождающими ехали вступить во владение наследством, фазендой, которая называется Жаккари-Мирим и расположена неподалеку от Рио-де-Жанейро, о чем свидетельствует письмо завещателя, с которым меня ознакомили. Так что сами видите, ваши уловки столь примитивны, что на них не купится даже ребенок. А теперь, господа, до свидания, причем до скорого. Не забывайте, что предателей и шпионов у нас расстреливают в спину.