В Гуаякиле. – Несколько слов о панамских шляпах. – Во французском консульстве. – Лавина писем, газет и брошюр. – В уединении. – Два письма из Ричфилда. – Каллиграфия охотника на бизонов. – Трапперы, ставшие золотоискателями. – Оптимизм Перро. – Что в представлении канадца означает «жить припеваючи». – Мятеж китайцев. – Нападения краснокожих. – Шевелюра в опасности. – Вооруженный грабеж. – Столкновения на прииске. – Не считая мелких неприятностей, все отлично. – Работа ради славы. – Единственное желание Перро. – Жак согласен сесть на корабль… – Но Жюльен этого не хочет!
Как мы уже сказали ранее, Жак и Жюльен намеревались задержаться в Гуаякиле всего на несколько часов, иначе говоря, на время, необходимое для выполнения формальностей, связанных с визами и паспортами, а потом забрать почту и без промедления направиться к перуанской границе.
Поэтому они сочли нужным оставить своего мажордома вместе с погонщиком и двумя пеонами в трактире на берегу реки, где и люди, и животные могли хорошо отдохнуть.
Маленький пароходик, трижды в день перевозящий пассажиров с одного берега на другой, вскоре доставил их в город. Поднимаясь на борт, Жак по привычке скорчил недовольную мину, но путешествие оказалось таким коротким, что у него не хватило времени испортить себе настроение дурными воспоминаниями о водной стихии.
Вскоре они подошли к набережной, в виду которой в живописном беспорядке, придающем портовым городам особый облик, выстроились суда всевозможных очертаний и водоизмещений: от гигантских пароходов до скромных пирог; от клипера с прочными медными обводами до скромных бальсовых плотов[88], сделанных из легких, как пробка, стволов бальсы. Посредине такого плота обычно высится хижина, крытая листьями пальмового или бананового дерева, где в невообразимом беспорядке громоздятся ананасы, ямс, апельсины и бананы, а вокруг скачут обезьяны вперемешку с голыми детишками и бегают поросята.
Набережная Гуаякиля
Сойдя на берег, они увидели перед собой выстроившиеся в линию дома с колоннадами и крытыми аркадами, где располагались склады, а прохожие могли найти защиту и от дождя, и от зноя. Двух- и трехэтажные дома с черепичными крышами, сооруженные преимущественно из бамбука, скрепленного цементным раствором, выглядели чистенько и нарядно.
Друзья двинулись по набережной, протянувшейся на три километра вдоль берега реки; это самая красивая и самая оживленная улица Гуаякиля, что, впрочем, и понятно, ибо это торговая улица.
По дороге в консульство Франции, расположенное возле коллежа, Жюльен познакомил Жака с городом, вторым по величине в республике Эквадор и служащим огромным торговым складом для всей страны.
– Гуаякиль, полное название которого звучит как Сантьяго-де-Гуаякиль, до завоевания испанцами назывался Кулента. Двадцать пятого июля тысяча пятьсот тридцать третьего года, в день святого Иакова, испанцы окончательно овладели здешней провинцией, отсюда и название Сантьяго. Гуаясом же звали касика, вассала Атагуальпы… Вот, собственно, и весь экскурс в этимологию здешних названий.
– Не устаю восхищаться твоей столь разносторонней образованностью! – воскликнул Жак, восторженно улыбаясь и изумляясь неисчерпаемыми познаниями друга.
– Да кто же этого не знает… для этого не надо быть географом.
– Смотри!.. Шляпы!.. горы шляп… а вон там еще шляпы! Да их тут тысячи и тысячи, а возможно, даже больше. Настоящая ярмарка шляп.
– Просто здесь находится большой центр по производству панамских шляп…
– …Которые так называются, потому что их изготавливают в окрестностях Гуаякиля[89]. Что ж, весьма логично.
– Панамские шляпы, наряду с каучуком, какао, тагуа и каскарильей, являются одним из основных предметов экспорта, за счет которого живет и процветает этот город с населением в двадцать пять тысяч человек. Но кажется, я узнаю здание, построенное целиком из кедрового дерева… В этом доме размещается коллеж, а вон там, над широко распахнутой дверью, развевается французский флаг. Мы у себя дома.
Формальности заняли немного больше времени, чем изначально предполагали наши французы. Нет, с визами и паспортами все уладилось быстро и гладко, а вот получение почтовой корреспонденции изрядно затянулось.
Жюльен даже представить себе не мог такой груды почтовых отправлений. Они накапливались месяцами: брошюры, газеты, письма, почтовые открытки, телеграммы и даже проспекты и визитные карточки, опоздавшие почти на год… И все испещрены множеством печатей, штампов, разноцветными почтовыми марками, зачеркнутыми и вновь надписанными адресами, поправками, пометами «переслать по адресу»… Посланные из Франции, Мексики, Сибири, Калифорнии, они прибыли разными путями, на разных пакетботах; а так как во время своего нескончаемого путешествия по суше оба друга просили всех, кто хотел поддерживать с ними переписку, адресовать им письма в Гуаякиль, где они непременно остановятся, то вполне можно себе представить, какая лавина писем на них обрушилась.
Консул никогда не видел такой груды посланий, адресованных одним и тем же лицам. Чтобы только рассортировать эту гору почты, понадобился бы целый день, а чтобы прочесть ее целиком – никак не меньше недели.
В отчаянии Жаку пришла в голову поистине дерзкая мысль.
– По крайней мере, сейчас меня нисколько не интересует, что происходит под иными небесами, так что я готов сделать из этой кучи бумаги отличный фейерверк.
– Ну, массовое аутодафе – это, пожалуй, чересчур, – ответил Жюльен.
– Возможно, ты предпочитаешь утопить сей ворох?.. Что ж, воды здесь достаточно. Черт возьми, что мы им такого сделали, что нас решили завалить письмами!
– Ты забываешь, что среди наших корреспондентов не все люди посторонние…
– Черт, ты прав!.. Алексей!
– Полагаю, ты огорчишься, если узнаешь, что не получил от него весточку… А про Перро ты забыл?
– Но что же нам делать?
– Тебе очень нравится в Гуаякиле?
– Я здесь всего два часа и уже готов бежать из него куда подальше!
– Так вот, нет ничего проще. Тем более что город с его оглушительным шумом, адской жарой и смрадным зловонием мне тоже не слишком нравится. Давай увяжем всю эту бумагу в пачки, погрузим на пароход и присоединимся к нашим людям, ожидающим нас на левом берегу, а потом поставим палатку и поживем день-два вдали от городского шума.
– Браво! Твой план великолепен, и я требую немедленно его осуществить.
Сказано – сделано. В тот же вечер оба друга, с удобством устроившись под крышей полотняного домика, при зажженных свечах, привезенных по такому случаю из Гуаякиля, принялись, по выражению Жака, «сортировать утиль».
Сразу оказалось, что у Жака счастливая рука. Не прошло и четверти часа, как из огромной кучи он выудил два широких конверта, связанные одной веревочкой; на обоих стоял штамп города Ричфилда.
– Из Ричфилда! – воскликнул он, подскочив и проделав на разбросанных посланиях замысловатый пируэт. – От Алексея!.. Я узнаю его почерк.
– Отлично! Остальные письма нам, в сущности, не важны.
– А второе письмо?
– Черт, с этой потрясающей каллиграфией я не знаком. Однако какие буквы!
– Можно сказать, что автор сих поистине циклопических букв пользовался веслом, а не пером.
– Перро!.. Это Перро! – воскликнул Жак, сломав печать. – Сей достойный человек сам взял в руки перо только для того, чтобы порадовать нас!
– Читай скорее!..
Жак, большой любитель устроиться с удобствами, сложил из корреспонденции некое подобие матраса и, усевшись на него по-турецки, принялся читать:
Дорогой месье де Клене, дорогой месье Арно,
не без волнения беру я в руки перо, и делаю это с единственной целью рассказать вам «обо всем и вся» нашего житья.
Месье Алексей уже подробно описал вам все, что может вас заинтересовать, так что я собираюсь вам писать вовсе не для того, чтобы добавить чего-нибудь к его рассказу, ведь из-под его пера слова вылетают, будто из уст адвоката или проповедника.
Но месье Алексей считает, что вам будет приятно узнать от меня некоторые мелкие подробности, которые нас касаются. Мой новый патрон очень доброжелательный, и я даже думаю, что он слишком снисходителен и мое письмо, напротив, вгонит вас в тоску или же усыпит.
Но вы оба так добры, что не станете сердиться на вашего старого охотника, чье перо очень плохо рассказывает о том, что очень хорошо чувствует его сердце.
– Ах, какой чудесный человек! – растрогавшись, воскликнул Жюльен. – Но продолжай…
Скажу вам, что мы все втроем, с согласия мистера Андерсона, капитана из форта Нулато, оставили службу в американской «Пушной компании» Сент-Луиса. Вот как это случилось.
После того как я доставил в Ричфилд оборудование и китайцев и передал все в целости и сохранности месье Алексею, я призвал обоих своих братьев, Эсташа и Малыша Андре, и сказал им:
– Послушайте, ребята, вам здесь нравится?
– Ты еще спрашиваешь! – ответили они. – Сам же прекрасно знаешь, что нам будет очень тяжело уходить отсюда.
– Вот и отлично, значит, надо остаться… так что я сейчас поеду к нашему капитану и попрошу отставки.
– Как, ты тоже хочешь остаться?
– Черт возьми, конечно! Месье Алексею нужны работники, а в нашем лице он получит трех мастеров, причем, скажу не хвалясь, отнюдь не самых худших.
Итак, я уже собрался в путь, когда месье Алексей сказал, что он сам обо всем позаботится, напишет нашему капитану и сделает все честь по чести.
Все так и вышло. Через два месяца мы получили ответ от мистера Андерсона, с радостью узнавшего, что месье Жак совершил отличное путешествие на воздушном шаре. Он отпускал нас с легким сердцем и любезно сообщал, что ежели нам взбредет в голову фантазия вернуться, то мы всегда найдем себе работу в компании.
Так что мы теперь стали золотоискателями в округе Карибу.
Работенка, прямо скажем, легкая, свободного времени навалом, хотя, конечно, случается и приналечь. Эти китайцы такие слабаки, что, коли приходится убрать камень весом всего-то в триста фунтов, они кидаются на него вчетвером или впятером. Мы такие камни поодиночке забрасываем в вагонетки, словно это нога лося. И так по пять-шесть раз в день.
А больше-то и делать нечего. Разве что когда горький пьяница-механик слишком уж напьется и совсем не может выполнять свою работу. Или так сильно разогревает машину, что она грозит взорваться. Или же совсем глушит, и тогда молотки для забивки свай останавливаются, а это плохо для всех. Вот тогда-то Малыш Андре, немножко поднаторевший в механике, заменяет его. Малыша это развлекает.
Случается, что китайцы, когда у них кончается опиум, отказываются работать. Тогда приходится их подгонять, а они сердятся. Любопытнейшая вещь: когда они лишаются своего ядовитого зелья, они становятся словно бешеные, как забулдыги от избытка сивухи. Конечно, постепенно все налаживается, но иногда бывает трудновато. Поначалу я даже поддавал им пару оплеух, но в таком случае они и вовсе переставали работать. Получается, что рука у меня тяжеловата.
Несколько раз приходили краснокожие, чтобы купить у нас виски. Но так как расплачивались они одними обещаниями, а с продовольствием у нас и без них тяжеловато, мы стали их посылать подальше. Тогда они начали примериваться к нашим шевелюрам. Однако мы и их призвали к порядку, сделав несколько дюжин выстрелов из карабина.
Но в целом дела у нас пошли неплохо, и к нам стали приходить неудачливые рудокопы и проситься на работу. Приходили и американцы, и колумбийцы, и мексиканцы, и венесуэльцы, и аргентинцы, и европейцы из всех стран, и еще много кто. Большинство отъявленные разбойники. Они, конечно, работают, но, когда настает день выплаты жалованья, такое творят!
Однажды в одной из выработок произошла разборка. Сначала раздались крики, потом выстрелы из револьвера и жуткие стоны.
Мы с братьями в тот раз оказались без оружия. Что, конечно, очень глупо. Выяснилось, что наши рабочие нашли самородок чистого золота, крупный, как тыква. Он весил двадцать пять кило и стоил семьдесят пять тысяч франков – как нечего делать.
Вместо того чтобы передать самородок кому следует, эти шельмецы решили присвоить его и продать втихаря. Месье Алексей потребовал отдать ему находку, поскольку по закону она являлась его собственностью. Потребовал спокойно, но твердо. А мошенники решили сыграть с ним злую шутку, а именно – сбросить его в шахту. Они его схватили и поволокли…
Не помню точно, как оно было дальше. Но, увидев нашего патрона в окружении беснующегося и вопящего сброда, мы все втроем, Эсташ, Малыш Андре и я, схватили по хорошей железяке и бросились в самую гущу толпы.
– Смелей, ребятки!..
Через полминуты дюжина мерзавцев уже лежала на земле – убитые, израненные, в синяках от наших железных дубин.
Остальные больше не смели даже пошевельнуться.
Тогда месье Алексей выстроил всех, приказал положить к его ногам самородок, а потом без промедления выставил всю толпу за ворота.
Мы перевязали раненых, похоронили мертвых, и дальше все потихоньку пошло своим чередом, как и прежде.
Спустя некоторое время кое-кто из этих мошенников вернулся просить работы; их приняли – из жалости, но «без права ношения оружия».
Так что, как я уже имел честь сообщить вам выше, помимо этих мелких неприятностей, ничто не омрачает нашу безмятежную и безоблачную жизнь. Словом, живем мы припеваючи.
Судя по тому, что говорит патрон, рудник приносит много золота.
Мы рады за него, потому что оно поможет ему вновь занять достойное место в цивилизованном обществе.
В связи с этим должен вам сказать, что мы никак не можем договориться с ним относительно нашего жалованья. Ведь по сути мы живем, питаемся и одеваемся, как и он, у нас и вино, и чай, и сахар, и табак, всего вволю. Чего ж больше! Мы ни в чем не нуждаемся. Что же касается «упорного труда», так мы делаем то, что считаем нужным, да еще патрон нас частенько останавливает.
После того случая патрон решил назначить нам такое жалованье, что капитан из Нулато, наверное, побагровел бы, до того оно было огромным. И понятное дело, мы от него пока отказались. Тогда патрон, еще более упрямый, чем мы, решил, что мы должны иметь долю в прибылях, получаемых с рудника.
– Черт возьми, – прервал чтеца Жюльен, – это единственно возможный способ позволить нашим славным канадцам разбогатеть так, чтобы они этого не заметили. А уж они найдут достойное применение своему богатству.
Жак продолжил чтение:
…Мы ни о чем таком не просили, – ответил я месье Алексею. – А раз лавочка закрывается на полгода по причине холодов, которые вот-вот нагрянут, я бы попросил вас разрешить нам троим отправиться в сельский домик месье Арно. В Бразилии, верно, будет очень жарко, но солнечного удара мы не боимся.
– Согласен, – ответил со смехом патрон, хотя смеется он не часто.
– Затем, – продолжил я, – если после ближайшего сезона у вас будет хорошая прибыль, вы оплатите одному из нас путешествие во Францию… И мы будем в расчете. А для нас это будет самая большая радость всей нашей жизни – увидеть страну наших предков.
– Перро, – ответил мне месье Алексей своим мягким, но твердым тоном, явно не приемлющим возражений, – с началом холодов мы покинем рудник и все вчетвером отправимся в Бразилию. И тогда мы все вместе, месье де Клене, месье Арно и я, определим долю, причитающуюся вам и вашим братьям. Уверен, вы без возражений согласитесь на те условия, которые озвучат наши французы, ведь они и ваши друзья, и мои.
Я пообещал. Поступить иначе было бы невежливо с моей стороны.
Вот каковы наши дела.
Должен вам сказать, что продолжая работать, как и прежде, мы с нетерпением ждем, когда начнутся заморозки и выпадет первый снег.
И тогда в дорогу, в страну солнца!
В ожидании этого счастливого дня позвольте вашему старому охотнику, а также двум его братьям, Эсташу и Малышу Андре, передать вам наши самые искренние дружеские чувства и наше глубочайшее почтение.
– Тысяча чертей! – внезапно воскликнул Жак. – но ведь сегодня двенадцатое ноября… И там, должно быть, уже наступил собачий холод… Они сядут на корабль и прибудут в Жаккари-Мирим раньше нас.
– Вполне возможно, даже скорее всего, так оно и будет, – ответил Жюльен. – А почему бы и нет? У них, в отличие от нас, нет причин избегать передвижения по водной стихии.
– А знаешь, Жюльен…
– Что?
– Давай вернемся в Гуаякиль и… сядем на корабль.
– Ого!.. Ты это серьезно говоришь? Слишком поздно, друг мой. Мы должны прибыть туда по суше… ты сам этого хотел. И я высоко ценю твое героическое намерение.
– Но говорю же тебе – они наверняка прибудут на асьенду раньше нас.
– А вот это уж точно не беда!.. Здешнее гостеприимство вошло в пословицу. Когда управляющий узнает, что они друзья его будущего патрона, он примет их с распростертыми объятиями. Так что успокойся, и вперед в дорогу, в Перу.