Тихоокеанская война. – Братья-враги. – Плачевное состояние политики, экономики и финансов Перу и Боливии. – Процветание Чили. – Работа и здравый смысл. – Сокровища пустыни Атакама. – Отвага и сообразительность чилийских тружеников. – Недостойный грабеж. – Объявление войны. – Тысяча офицеров командуют всего двумя тысячами двумястами солдатами! – Воюющие флоты. – Блокада Икике. – Первое морское сражение. – Чилийцы клянутся победить или умереть и держат слово. – Героизм моряков «Эсмеральды». – Корвет идет ко дну, но не спускает флаг. – Поражение перуанцев. – Гибель «Индепенденсии»

На календаре – первые дни октября 1879 года. Читатель уже знает, что жестокая война, продолжительность которой определить невозможно, терзает три южноамериканские республики.

Перу в союзе с Боливией воюет против Чили, и все трое привносят в эту войну ту неистовую ожесточенность, присущую распрям между членами одной семьи, жителями одной страны или людьми одной расы. Борьба между тремя государствами, изначально выросшими из ствола одного и того же дерева, государствами, некогда страдавшими от колониального рабства и сбросившими одно и то же иго, – это почти гражданская война. И оттого она столь жестока и неумолима.

Мы не станем здесь вдаваться в подробности причин, приведших к этому конфликту. В целом они довольно неприглядны как со стороны Перу, так и со стороны Боливии, чьи государственные мужи, загнанные в тупик, в конце которого маячил призрак банкротства, желали любой ценой начать войну, поскольку на нее можно списать дефицит, а посредством боевых действий восстановить репутацию и сколотить личное состояние.

Так что почву подготовили отлично, особенно в Перу. Попав в положение, когда, собственно, терять нечего, но есть возможность приобрести многое, страна, пришедшая в упадок, но помнящая времена былого величия, когда ее название являлось синонимом баснословного изобилия, вынужденно напоминала о себе, прибегая к разного рода уловкам.

Каким бы суровым ни было такое суждение, строгая беспристрастность, коя является для автора абсолютным правилом, обязывает его к точности выражений. И он довольствуется тем, что подтверждает свои слова выдержками из труда заслуживающего доверия дипломата Шарля д’Юрселя: «Эта страна(то есть Перу), обладая изрядными природными богатствами, встречающимися буквально на каждом шагу, надолго погрузилась в спячку, совершенно не заботясь о будущем. Каждое новое правительство вместе с собой приводит к власти толпу фаворитов, и те, став государственными чиновниками, при первых же переменах увольняются на пенсию до конца дней своих, а потом их вдовы и даже дети продолжают получать эти пенсии, порой весьма и весьма значительные. В результате каждый гражданин считает, что государство обязано его содержать, и казна, обремененная долгами, надкушенная тут и там дерзкими спекуляциями, очень быстро истощается.

В 1868 году, когда президентом Перу был полковник Бальта, государство пустилось в череду авантюрных предприятий, таких как строительство железных дорог, доков и общественных памятников, в результате ставших для страны не источником доходов, а тяжким бременем. После кровавых дней 1872 года избранный президент дон Мануэль Пардо, под предлогом необходимого переустройства, не только продолжил опустошение казны, но и разрушил систему государственных долговых обязательств. Нагляднее всего об этом свидетельствуют перуанские ценные бумаги, стоившие четыре года назад 74 франка, а теперь (в 1876 году) упавшие до 12 франков за штуку. Бумажные деньги, единственные имеющие хождение в стране, день ото дня теряют в стоимости. Я видел, как соль упал до двадцати пяти пенсов, а за два соля давали сорок восемь пенсов.

От подобного положения вещей, разумеется, страдает торговля, импорт сократился, и похоже, что совсем скоро, когда все ресурсы и средства будут исчерпаны, Перу накроет один из тех ужасных кризисов, от которых страны долго приходят в себя…»[80]

Поистине пророческие слова, которые самым жестоким образом сбылись три года спустя!

«Однако не стоит думать, – продолжает д’Юрсель, – что в Лиме все пребывают в унынии. Едва ли не каждый полагает ситуацию всего лишь неординарной и, открыв в себе талант экономиста, описывает в газетах очередной способ спасения отечества.

На повестке дня постоянно стоит революция, и каждый новый претендент на пост главы республики, будь то реакционер или радикал, считает себя вправе при первой же возможности предать огню и мечу все, что сделано раньше, ради вящего блага своих сограждан».

Не менее шатким было и положение Боливии, где тень правительства вела в пропасть призрак республики.

«В Боливии, – пишет наш известный соотечественник Шарль Винер[81], – парламент существует исключительно в состоянии забытого параграфа национальной хартии. Двести преторианцев, известных под названием „первый батальон“, назначают и отправляют в отставку президентов, причем тринадцать из четырнадцати глав республики, сменивших друг друга с момента ее провозглашения, скончались в изгнании либо были убиты».

Не сомневаемся, что наш краткий обзор двух государств-союзников дал читателю общее представление о них.

Однако добавим еще несколько слов о Перу, а точнее, об армии этого государства. В 1878 году, еще до начала войны, она состояла из 4200 солдат под командованием 3870 офицеров всех рангов (среди которых насчитывалось двадцать шесть генералов!), а также 5400 жандармов, или вооруженных полицейских. Всего 13 470 храбрецов, не знающих усталости, скромных в быту, энергичных и лишенных предрассудков.

Совершенно по-иному складывалась ситуация в Чили. Освободившись в 1810 году от жестокого и никчемного владычества Испании, эта республика тружеников, вместо того чтобы заниматься политикой и переворотами, принялась оправдывать выдвинутый ею лозунг, состоявший из двух слов: trabajo, cordurа – «работа» и «здравый смысл». С 1830 года республика являла собой единственное среди бывших испанских колоний в Америке государство (и одно из немногих в мире), где правительства сменялись правовым путем. С 1830 года все главы исполнительной власти занимали свои места исключительно в согласии с законом, а не в результате революций.

Нет нужды подробно рассказывать о процветании, к которому привело такое состояние дел. Цифры достаточно красноречиво говорят сами за себя. Во время испанского владычества население Чили не превышало 500 тысяч человек, а валовый национальный доход составлял 2 500 000 франков. В 1879 году ее население достигло 2 миллионов 225 тысяч жителей, а доход возрос до 107 470 000 франков. И такие показатели убеждают без слов.

Что касается причин, приведших государство к процветанию, то снова вспоминаем старый девиз «Работа и здравый смысл». Здравый смысл побудил добиваться всеобщей грамотности, а труд всей нации позволил открыть и содержать 1350 школ, где обучались 90 000 учеников обоего пола. В год на образование из бюджета расходуется восемь миллионов франков; при этом стране вполне хватает армии в три с половиной тысячи человек и двадцатидвухтысячного ополчения, содержание которого не стоит ни гроша. Граждане также отказались от галунов и султанов, украшающих обмундирование армий Перу и Боливии и служащих одной из разорительных статей бюджета. И наконец, Чили погасило государственные долговые обязательства, в то время как ее соседи постоянно откладывают выплату своих долгов.

Ничего удивительного, что процветание возбудило зависть у вышеназванных соседей и давно уже зародило неприязнь, из тех, что дожидаются лишь удобного случая, чтобы обернуться конфликтом.

Нищета – дурной советчик, но именно она привела к вооруженному столкновению. На протяжении долгих лет границы между Чили и Боливией были толком не определены. Впрочем, это никого не беспокоило, поскольку нейтральной зоной являлась знойная безводная пустыня Атакама, куда мало кто осмеливался соваться. Но в 1863 году туда пришли чилийцы и стали ее осваивать; упорно работая и преодолевая неслыханные трудности, они открыли в пустыне залежи гуано, меди и селитры. Вскоре туда зачастили чилийские промышленники, приехали рабочие. Они заселили пустыню и сумели создать там процветающий район. Вот тогда-то Боливия и решила потребовать эти земли себе, ссылаясь на принцип нерушимости границ, существовавших на момент провозглашения независимости бывших колоний (1810 год).

После бурных переговоров, во время которых стороны несколько раз едва не заговорили языком пушек, пришли к следующему соглашению: чилийский суверенитет ограничится 24-й южной параллелью, но в качестве компенсации доход от полезных ископаемых, добываемых на территориях между 23-м и 25-м градусом, и таможенные пошлины, взимаемые при их экспорте, будут распределяться поровну между двумя государствами. Сверх того, правительства этих стран обязались поровну возместить ущерб в 80 000 пиастров (400 000 франков) частным лицам. К договоренности пришли 10 августа 1866 года.

Но если Чили до 1873 года строго соблюдало договоренности, то Боливия, напротив, забирала себе все налоги, не намереваясь делиться с соседом, равно как и не уплатила ни гроша в счет возмещения ущерба частным лицам, и – что совершенно неслыханно! – не допускала вторую договаривающуюся сторону контролировать прохождение платежей. Чили, проявляя терпение, несколько раз вступало в переговоры, но все напрасно. Для чилийцев, как рабочих, так и предпринимателей, положение становилось все более непереносимым. В 1866 и 1868 годах двое граждан Чили открыли в тех местах обширные залежи селитры и буры. Они получили от боливийского правительства концессию на эти участки, при условии, что они будут платить за годовой патент 50 000 франков, построят за собственный счет причал на рейде тогда еще пустынного берега Антофагасты, проложат вокруг двадцать пять лье проезжих дорог и поставят там гостиницы и хранилища воды для путешественников.

В Чили создали акционерное общество, которое строго выполнило все обязательства и даже построило не обычную дорогу, а железнодорожный путь. Расходы составили 30 миллионов франков. Так возник порт Антофагаста.

Добыча гуано в Перу

Тем временем еще один чилиец открыл в центре все той же пустыни Атакама залежи серебра. Сколько, однако, эта пустыня хранила богатств, о существовании которых нерадивая Боливия даже не догадывалась! В любой другой стране упорные труженики могли бы и дальше спокойно заниматься своим нелегким трудом. Но новое боливийское правительство, свергнувшее прежнее, не пожелало признавать выданные ранее концессии, несмотря на торжественно подписанные договоренности. Оно произвольно обложило налогом чилийские компании, повысило арендную плату и подняло налоги до фантастических размеров.

Представитель Чили напомнил о том, что договоренности надо соблюдать. Боливийское правительство отказалось его слушать, а на его требования ответило постановлением о конфискации чилийских предприятий на спорных землях. Это означало крах чилийской промышленности, которая единовременно теряла сорок миллионов, потраченных за двенадцать лет упорного труда, а тысячи чилийских рабочих лишались крова и хлеба, ибо за постановлением о конфискации немедленно последовал указ о выселении чилийцев с освоенных ими земель (14 февраля 1879 года).

С этого момента Чили стала готовиться силой воспрепятствовать исполнению пиратских постановлений Боливии. В то же время подобные сложности возникли и в отношениях между Чили и Перу. В Сантьяго и Вальпараисо создали несколько финансовых компаний для эксплуатации перуанских месторождений селитры в департаменте Тарапака. Как и на спорных с Боливией территориях, ум и энергия чилийских рабочих в соединении с доверием, внушенным на рынках обоих частей света промышленниками маленькой республики, привели регион к процветанию.

Чилийцы несли большие расходы, но работа шла хорошо, и усилия вознаграждались. Однако Перу, как мы уже сказали ранее, дойдя до банкротства и окончательно обнищав – а нищета, как известно, плохой советчик, – последовало примеру Боливии. Презрев все ранее заключенные соглашения с компаниями-концессионерами, оно последовательно обложило производство селитры удушающими налогами. Но и этого показалось мало, и государство, дошедшее до точки, придумало очередную каверзу, а именно монополизировать производство, объявив себя единственным субъектом, имеющим право вести внешнюю торговлю. Оно обязалось выплачивать скромную сумму производителям, а за собой оставляло все прибыли, полученные при реализации товара. Естественно, что работники при этом не получили ни сантима. Вскоре, устав поставлять продукцию бесплатно, производители стали работать спустя рукава, исключительно для проформы. Добыча селитры постепенно сошла на нет. Перу глупейшим образом зарезало курицу, несшую золотые яйца.

Но перуанское правительство, окончательно обезумевшее от нехватки денег, решило само заняться производством селитры. Для этого требовалось выкупить у владельцев рудники, приобрести заводы, оборудование и все такое прочее.

Приобрести, купить… Перуанских государственных мужей такие мелочи не беспокоили. Они заявили, что заплатят сорок миллионов за то, что, по самым приблизительным оценкам, стоило не меньше ста миллионов, а в результате ограничились лишь выражением признательности. А далее республика Перу обязалась приступить к производству селитры в указанные сроки.

Срок давно истек, а необходимые финансовые вливания так и не поступили. Эти события происходили незадолго до того, как Чили приняла решение силой воспрепятствовать расхищению Боливией природных ресурсов Антофагасты. Союзный договор, державшийся в строгом секрете, связал Боливию и Перу; последнее объявление войны очень удивило, особенно потому, что до сих пор Чили проявляло долготерпение.

Несмотря на фанфаронские заявления боливийцев, 23 марта 1879 года в сражении при Каламе они были наголову разбиты пятью сотнями чилийцев, высадившимися в Антофагасте. Первое сражение, которое, впрочем, могло считаться скорее пробой сил, на некоторое время утихомирило воинственный пыл Боливии[82].

Однако Перу, веря в мощь своей армии, а главное, своего морского флота, убежденное, что справиться с Чили будет проще простого, решило вмешаться в дела союзников, надеясь одновременно, что благодаря стремительно проведенной военной кампании оно сумеет быстро справиться с финансовым кризисом, с которым оно долго и безуспешно боролось. И Перу отправило Чили ультиматум.

Но какое же горькое разочарование постигло его с самого начала! Пока перуанское правительство осуществляло бурную деятельность по формированию новых полков, обучало рекрутов, призывало резервистов, вооружало ополчение, муштровало кавалерию, снабжало артиллерию боеприпасами, повозками и упряжью и в конце концов собрало армию в двадцать тысяч человек, представлявших собой грозную силу, Чили, развернувшая такую же активность, спокойно заблокировала перуанский порт Икике. И бог мой, какими кораблями! Следовало иметь особое мужество, чтобы, невероятно уступая противнику в военно-морских силах, столь дерзко бросить ему вызов.

У Перу имелось восемнадцать больших кораблей, из них четыре броненосца – фрегат «Индепенденсия» и три монитора: «Уаскар», «Атауальпа» и «Манко-Капак», а также два корвета и двенадцать небольших судов, среди которых один броненосец.

Военно-морской флот Чили состоял всего из девяти кораблей: двух броненосцев: «Бланко Энкалада» и «Адмирал Кокрейн», двух деревянных корветов: «О’Хиггинс» и «Чакабуко», деревянной канонерки «Магеллан» и четырех малых и очень старых судов, годных скорее к списанию, нежели к морским сражениям.

Чилийский адмирал Реболледо, главнокомандующий эскадрой, расположившейся напротив Икике, решил подняться до Кальяо и дать сражение перуанцам. Таким образом, он поставил задачу блокировать городской порт двум судам, которые из-за плохого состояния корпуса и машин выглядели совершенно не приспособленными для боя. Это был корвет «Эсмеральда», прослуживший двадцать пять лет, и маленькая шхуна «Ковадонга», захваченная у испанцев в 1866 году. Оба судна, разумеется, деревянные. Корвет водоизмещением в 850 тонн имел на борту восемь сорокафунтовых пушек и паровую машину мощностью в 200 лошадиных сил. Шхуна водоизмещением в 412 тонн обладала всего лишь двумя 70-фунтовыми орудиями и паровой машиной мощностью в 140 лошадиных сил.

Наступило 16 мая 1879 года.

Спустя четыре дня, то есть 21 мая, два мощных перуанских корабля, в которых вскоре узнали «Индепенденсию» и «Уаскар», подошли к Икике, уверенные, что стоит им только показаться, как блокаду снимут, а маленькие чилийские суда сдадутся в плен. Принимая во внимание, что бронированный фрегат «Индепенденсия» водоизмещением в 2000 тонн обладал паровым двигателем мощностью в 550 лошадиных сил и имел на борту восемнадцать пушек Армстронга, а монитор «Уаскар» водоизмещением в 1130 тонн и с паровым двигателем мощностью в 300 лошадиных сил имел на вооружении две трехсотфунтовые пушки Армстронга, установленные в орудийной башне, и две сорокафунтовые пушки, размещенные на палубе, подобные настроения были совершенно естественными.

Однако дон Артуро Прат, капитан «Эсмеральды», и дон Карлос Конделл, капитан «Ковадонги», думали иначе. Оба командира, молодые, неустрашимые и полные решимости до конца исполнить свой долг, намеревались сражаться до последнего и дорого продать свою жизнь. И это не было простой рисовкой.

Орудийная башня «Уаскара»

«Уаскар» атаковал «Эсмеральду», чья паровая машина, напоминавшая астматика, дышала на ладан, а «Индепенденсия» пошла в атаку на «Ковадонгу». Началась артиллерийская дуэль, из которой бронированные суда вышли без единого повреждения, а деревянные корабли изрядно потрепанными. В сущности, перуанцы попытались всего лишь напугать своего противника, чтобы заставить его капитулировать. Но, видя, что замысел не удался, они решили с ним покончить. Первой жертвой должна была стать «Эсмеральда». Капитан «Уаскара», разъяренный сопротивлением старой деревянной калоши, со всех сторон изрешеченной снарядами, но продолжавшей отчаянно сопротивляться, приготовился продырявить ее стальным тараном. Дважды «Эсмеральда» уходила от удара монитора. В какой-то момент оба судна соприкоснулись бортами, и артиллеристы стали стрелять друг в друга в упор. Снаряды разносили на куски деревянную обшивку или отскакивали от стальной брони. Чилийский капитан велел прибить свой штандарт к мачте. Моряки знают, что это означает: «Мы пойдем ко дну, но не сдадимся!»

Корвет уклонился от нового столкновения и снова оказался борт к борту с монитором. Капитан Прат, а за ним один офицер и один солдат прыгнули, размахивая саблями, на «Уаскар» и с криками «На абордаж!» стали звать за собой разгоряченных сражением матросов.

К несчастью, оба корабля разошлись и чилийский экипаж не успел последовать за своим героическим командиром, поклявшимся сражаться до последнего. Он сдержал слово и вместе с двумя последовавшими за ним товарищами был убит на палубе монитора в тот момент, когда тот в третий раз устремился на «Эсмеральду» и своим железным зубом пропорол ей бок.

Двигатель остановился, и корвет, сраженный насмерть, на какое-то время замер, а потом пошел ко дну. Артиллеристы сумели сделать последний выстрел… С уходившей под воду палубы раздался прощальный крик: «Да здравствует Чили!» Последним под водой исчез трехцветный чилийский флаг. Так погибла «Эсмеральда» и ее доблестные защитники.

Впрочем, не все моряки утонули: из ста восьмидесяти человек, составлявших экипаж корвета, примерно шестьдесят моряков подобрали шлюпки, спущенные с «Уаскара»; большинство спасенных оказались ранеными и с трудом удержались на воде, поглотившей их корабль.

Однако вскоре корвет и его моряки были отомщены.

Каким бы невероятным ни казался сей факт, несчастная маленькая паровая шхуна «Ковадонга» отважно выдерживала атаки «Индепенденсии», корабля в три раза больше ее, и, хотя всю ее изрешетили пушечными ядрами, она продолжала бесперебойно отвечать из двух своих орудий на выстрелы из восемнадцати пушек, обрушивших на нее настоящий стальной ураган. К счастью, ее двигатель оставался невредим.

По примеру «Уаскара» «Индепенденсия» также решила покончить с несгибаемым маленьким кораблем и потопить его. Но капитан Конделл, прекрасно знавший береговую линию, сделал вид, что пытается спастись бегством, и, воспользовавшись мелкой осадкой своей шхуны, дерзко провел ее над подводными скалами. А перуанский фрегат, устремившийся в погоню за «Ковадонгой», на полной скорости налетел днищем на мель.

И хотя корабль капитана Конделла получил несколько пробоин, капитан вернулся к «Индепенденсии», артиллерийским огнем довершил разрушение судна, начатое подводными скалами, и покинул театр военных действий только тогда, когда убедился в полном уничтожении самого мощного корабля перуанского флота.

Пока «Уаскар» отправлял шлюпки подбирать моряков с тонущей «Индепенденсии», «Ковадонга», с трудом держась на волнах, гордо вошла в порт Антофагаста, чтобы встать на ремонт и заделать свои повреждения…

Изложив вкратце политическую и экономическую ситуацию трех воюющих республик, автор счел своим долгом подробно рассказать об этом героическом сражении, так как, отдав должное патриотизму и отваге чилийцев, хотел обратить внимание на чрезмерное возбуждение, ожесточавшее одних испано-американцев против других, таких же испано-американцев, вознамерившихся и на земле, и на море яростно продолжать беспощадную борьбу.

Теперь же продолжим наш рассказ.

Республика Перу, у которой не хватало оружия для своих новобранцев, в преддверии боевых действий заключила торговые соглашения с заводами в Европе и Америке. Объявление войны Чили увеличило суммы кредитов, предоставленных Перу, ибо поставщики надеялись выставить побежденным гигантские счета на возмещение ущерба, поскольку никто, кроме самих чилийцев, не сомневался, что Чили проиграет войну.

Караваны с оружием и снаряжением беспрепятственно следовали через Панамский перешеек, по самому короткому и вполне безопасному пути. Напрасно чилийские дипломаты энергично протестовали против такого вопиющего нарушения нейтралитета. Их заявлений никто не слушал вплоть до дня, когда Чили удалось сбить спесь с надменного Перу и доказать всем весьма пристрастным странам, называющим себя нейтральными, что с республикой юго-западного побережья Южной Америки необходимо считаться.

Правительство Колумбии, не имея более возможности скромно закрывать глаза на скандальные перевозки оружия, приказало провести расследование. Результаты оказались весьма убедительными. Пресса Боготы, решив объяснить причину столь малопочтенных сделок, заявила, что федеральные власти Панамы продались агентам Перу за большие деньги. Надо сказать, это предположение так никогда и не было опровергнуто[83].

Таким образом, находят свое объяснение факты, рассказанные нами в начале этой истории, до того самого момента, когда полковник Батлер, нашедший способ поставлять оружие, оказался выброшенным на берег вместе со своим компаньоном, капитаном Бобом, и в двух невольных виновниках кораблекрушения узнал французов, к которым он питал неугасимую ненависть.