Запас провизии, сделанный в Барбакоасе. – След капитана Батлера и капитана Боба. – Дорога на юг. – Носильщики. – По Кордильерам. – Жестокость испанского офицера. – Месть носильщика. – Морская болезнь на спине носильщика. – Переход через мост. – Сороче, или горная болезнь. – Граница между Колумбией и Эквадором. – В долине реки Чота. – Поле сахарного тростника. – Укус коралловой змеи. – Жюльен в опасности

Потеря бумажника с завещанием, где почтенный владелец фазенды Жаккари-Мирим, дядя Жака Арно, сделал племянника своим единственным законным наследником, в сущности, никого особенно не расстроила. В конце концов, к чему могла привести эта потеря? Возможно, она создаст некоторые трудности при вступлении в наследство. Однако подтвердить личность наследника легко можно в Рио-де-Жанейро, что расположен не слишком далеко от фазенды. К тому же управляющий покойного наверняка получил точные инструкции относительно передачи изрядного состояния и достаточно сведений о личности наследника, чтобы не возникло каких-либо затруднений, как больших, так и малых. Так рассуждал Жюльен де Клене, узнав о пропаже документа, которая поначалу сильно расстроила Жака.

Расставшись с гостеприимными хозяевами, принявшими их как нельзя более радушно, путешественники, невзирая на хлещущий ливень, покинули озерную деревню и, изрядно вымокнув, добрались до Барбакоаса.

Барбакоас, маленький городок с населением в пять тысяч жителей, расположен на реке Телемби; тем не менее, благодаря реке, посредством которой он напрямую сообщается с портом острова Тумако, куда раз в месяц заходят пароходы, курсирующие по маршруту Кальяо – Панама, он имеет шанс на большое будущее. К тому же, хотя городок и стоит на высоте всего двадцать два метра над уровнем моря, в нем очень благоприятный климат; вдобавок в нем берет начало дорога, ведущая в Тукеррес, что повышает его значимость как торгового города.

Жак и Жюльен, наверное уже в пятнадцатый раз лишившиеся всего своего багажа, запаслись здесь всем необходимым и решили безотлагательно продолжить нелегкое путешествие. Без всяких колебаний они единодушно выбрали и дорогу, и направление. Ибо в Барбакоасе они узнали, что полковник Батлер и его достойный сообщник капитан Боб, по-прежнему сохранявшие преимущество во времени, обогнали их, явившись в город на два дня раньше, а затем быстро выбрались на тракт, ведущий к колумбийско-эквадорской границе. Эти сведения и стали для друзей определяющим в выборе маршрута; впрочем, он вполне совпадал с их собственным направлением. Так что друзьям так или иначе предстояло покинуть побережье и проследовать опасной горной тропой, пересекающей Тукеррес, а затем спускающейся к Кито.

Жюльен, прекрасно осведомленный, с какими неслыханными трудностями сталкиваются в этой части Кордильер европейские путешественники, двигаясь по совершенно немыслимым путям сообщения, громко именуемым «дорогами», решил, что с собой надо взять ровно столько припасов, сколько хватит до Тукерреса, и не больше.

В результате он нанял четырех носильщиков – индейцев могучего телосложения, безбородых, с добрым взглядом, правильными чертами лица и стальными мускулами, которые взяли на себя обязанность переносить грузы там, где не могут пройти вьючные животные. Двоих, чтобы нести провизию и багаж, и еще двоих, чтобы нести самих путешественников.

Жак тотчас запротестовал, услышав, что ему придется передвигаться на чужой спине, и попытался убедить Жюльена, что сможет пройти следом за индейцем везде, где пройдет его проводник. И если моряк из него жалкий и ничтожный, то на звание опытного альпиниста он вполне может претендовать. В ответ Жюльен лишь молча улыбнулся, точно зная, что вскоре уверенность друга в своих безграничных возможностях будет поколеблена.

Первые тридцать километров, отделявших Барбакоас от маленького селения Пилькуан, путешественники преодолели более или менее спокойно. Но вскоре дорога пошла на подъем, став серьезным испытанием для коленей скалолаза-любителя. Затем пришлось преодолевать ущелья, на дне которых среди острых камней торчали жесткие корни и валялись поваленные ветром стволы деревьев, а местами бурлили водные стремнины, глубину которых вряд ли кто-нибудь измерял. Наконец Жак понял, что его стремление следовать за опытными горцами по меньшей мере нелепо. Приуныв, он подозвал своего носильщика и на ломаном испанском объяснил, что просит взять его к нему на спину. Носильщик, молча шедший рядом и не понимавший, почему белый человек идет пешком, хотя заплатил за то, чтобы его несли, остановился и поставил на землю стул, куда предстояло сесть путешественнику. Сей стул представлял собой прочную деревянную скамью, усиленную ремнями, с довольно высокой спинкой и подставкой, куда путешественник-посылка мог поставить ноги. Вместо двух веревочных лямок, которыми снабжен лоток парижского разносчика, к сиденью с двух сторон крепился широкий и прочный ремень, срединную часть которого носильщик натягивал себе на лоб.

Тут Жак наконец понял, почему шейные мускулы у этих людей настолько увеличены, что приняли уродливые формы. Причина крылась в постоянных усилиях, которые требовала переноска тяжелейших грузов через головокружительные вершины, при преодолении пропастей и продвижению по узким горным карнизам среди обкатанных валунов и по труднодоступным перевалам. Хотя Жак видел, что Жюльен уже сидит на спине своего носильщика, он все же немного поколебался, прежде чем занять место в столь оригинальном, но, в сущности, ненадежного вида экипаже.

– Давай же! – окликнул его Жюльен. – Пора решаться: или делай как я, или иди пешком.

– А на наших носильщиков можно положиться?

– Да, они стойкие и морально, и физически. Они не знают, что такое головокружение или упадок сил, и верны своему слову. Мы ведь не первые путешественники, которые имеют с ними дело. Но совершенно ясно, что тот, кто станет плохо с ними обращаться, непременно будет наказан.

– Да неужто сыщется такой проклятый Богом и людьми человек, что дерзнет совершить столь безумный поступок?

– По крайней мере, рассказывают один такой случай. Испанский офицер, пересекая департамент Киндио, без устали ругал своего носильщика за то, что тот якобы шел слишком медленно. Индеец старался изо всех сил, но фанфарон не унимался. Он хотел двигаться еще быстрее! Пристегнув к сапогам шпоры, он принялся пришпоривать несчастного, до крови царапая ему кожу на боках. Дойдя до места, где тропа шла по краю пропасти, индеец, дождавшийся своего часа, резко нагнулся, уперся в землю своим окованным железом посохом и, вскинувшись, мощным броском послал обидчика в бездну. Все носильщики в Киндио знают эту историю, а три года назад, во время моего первого путешествия в Колумбию, один из них показал мне место, где надменный испанец полетел в пропасть.

– Хорошенький кульбит, причем совершенно справедливый, – отозвался Жак, безропотно садясь на скамью. – Но с нами ничего подобного не случится, потому что я не только далек от мысли подгонять своего носильщика, но и обещаю ему неплохие чаевые, когда мы прибудем на место.

– Не беспокойся, чаевые обещаны уже в самом начале, и вознаграждение будет полностью заслуженным.

И все же Жак Арно изрядно волновался, поэтому первые минуты он чувствовал себя не в своей тарелке. Вцепившись в сиденье, куда он буквально хотел врасти, он раскачивался взад и вперед, временами испытывая сильные и всегда неожиданные толчки. Так он и сидел, напоминая каменное изваяние, под теплым непрекращавшимся дождем. Периодически он ощущал легкие приступы тошноты, сопровождаемые давящей болью в висках: такие симптомы люди обычно чувствуют в начале приступа морской болезни.

Морская болезнь!

Одно лишь воспоминание о ней привело Жака в ярость. Он был готов испытать на себе все достоинства и недостатки теперешнего способа передвижения, кроме одного: недуга, из-за которого ему пришлось путешествовать по суше. Жак сопротивлялся, разумеется внутренне, ибо он слишком ценил равновесие носильщика, чтобы неловким движением нарушить его размеренный шаг. К счастью, усиленная борьба с тошнотой и головокружением увенчалась полным успехом, и путешественник, преодолев непобедимый прежде страх, вынуждавший его съежиться на сиденье, смог наконец выпрямиться; дальше он ехал хотя и без особого удовольствия, но и без изнуряющей усталости.

Передвижение на спине проводников продолжалось несколько дней, и все это время отважные носильщики ни разу даже виду не подали, насколько они утомлены. Наконец маленький отряд, по-прежнему под проливным дождем, достиг Сан-Пабло, озерной деревни, где единственная улица, утопавшая в жидкой черной грязи, нанесенной с соседних гор, являла собой постоянную клоаку. В Сан-Пабло, расположенном на высоте тысячи трехсот метров над уровнем моря, работа вьючных проводников окончилась; дальше путешественники предполагали передвигаться на мулах.

Деревня Сан-Пабло

Получив щедрое вознаграждение, носильщики ушли, осыпав друзей благодарностями, а путешественники тем временем готовились доверить свою судьбу двум совершенно истощенным мулам, впрочем оказавшимся гораздо более выносливыми, нежели можно было подумать, глядя на их невзрачный внешний вид.

До Тукерреса их сопровождал только проводник. Ибо ведущая в этот город дорога, едва ли не наименее проходимая из всех, по которым им довелось передвигаться в своем пешем паломничестве, столь же безопасна для путешественников, как и наши французские центральные дороги, где встречи с разбойниками остались в прошлом. Единственными, с кем могли столкнуться здесь Жак и Жюльен, были полковник Батлер, капитан Боб и матросы с погибшей шхуны. Впрочем, друзья сами искали этой встречи. Проводник, встретивший американцев двумя днями ранее на тропе, где любой путник рисковал сломать себе шею, ничего толком сказать о них не мог, кроме того, что для здешних мест столь многочисленный отряд белых людей редкость; в остальном же он остался доволен: «Сеньоры очень торопились, но заплатили щедро».

Выйдя из Сан-Пабло, через три часа друзья подошли к берегу реки Чукунес, потока, сбегающего по склону вулкана Кумбаль и едва не ставшего для путников непреодолимым препятствием, если бы не мост, переброшенный через трахитовый разлом, на дне которого беснуется Чукунес.

Да, но какой это мост!

– Мы никогда не перейдем по нему! – не удержавшись, в страхе воскликнул Жак при виде примитивной конструкции, грозившей рухнуть каждую минуту.

Представьте себе два бревна, уложенные параллельно на два поперечных бруса по обеим сторонам пропасти, закрепленные с каждого конца двумя скрещенными балками, врытыми в землю и укрепленными грудой камней. И никакого настила. Уложенные поперек палки, напоминающие тонкие ступени железной лестницы, привязанные с обоих концов лианами к бревнам, составляли всю несущую конструкцию. Перила, расположенные на высоте в один метр и так же привязанные на концах лианами, служат ограждениями и помогают путешественнику переставлять ноги с одной палочки на другую, в то время как внизу под ним, в глубине разлома, беснуются и пенятся мутные волны.

– Доверьтесь вашим мулам, сеньоры, – ответил гид на восклицание Жака. – Отпустите поводья и, если боитесь, что у вас закружится голова, поднимите глаза к небу.

Друзья последовали этому простому совету и благополучно переправились через ущелье.

Перебравшись еще через целый ряд потоков по столь же фантастическим мостам, где, как им казалось, они сотни раз могли свернуть себе шею, они столько же раз благословляли инстинкт своих мулов, благополучно переносивших их с берега на берег. Наконец они добрались до Тукерреса, расположенного на высоте в три тысячи метров над уровнем моря и в восьми километрах к юго-востоку от вулкана Асуфраль, который в тот день окутывала серая дымка.

Мост через Чукунес

Сам по себе Тукеррес вряд ли заслуживает многословного описания. По причине возвышенного местоположения среднегодовая температура в нем составляет плюс десять градусов. Путник, еще вчера задыхавшийся от жары, попав сюда, трясется от холода, особенно если ему приходится останавливаться. Но если он довольно быстро идет по убегающим в гору улочкам этого маленького колумбийского городка, то ему грозит горная болезнь, иначе сороче, крайне болезненные ощущения, вызванные разреженным воздухом. Стоит сделать несколько шагов, как тотчас приходится останавливаться и переводить дух. Ноги подгибаются, становится трудно дышать, лицо обретает зеленоватый цвет. И хотя путник продолжает идти, через некоторое время ему опять приходится постоять и так далее.

Желая поскорее убежать от холода и сороче, Жак и Жюльен не стали задерживаться в Тукерресе и без промедления направились в Кито, расстояние до которого равнялось ста сорока километрам.

За один переход они преодолели двадцать два километра, отделявшие их от эквадорской границы, и подошли к естественному мосту Румичака на реке Карчи, разделяющей две республики.

Пройдя еще восемь километров, они вошли в Тулькан, первый город на территории Эквадора, где – разумеется, за соответствующую плату – вполне смогли насладиться гостеприимством этой республики. Там они впервые познакомились с эквадорской кроватью, называемой квадро. Она представляет собой раму на высоких, в пятьдесят сантиметров, ножках, обмотанную вдоль и поперек туго натянутыми ремнями, сделанными из прочной кожи. На это весьма жесткое ложе натягивается простыня. И постель готова.

Не тратя зря времени, друзья отправились дальше, на юг, по дороге, которая то взбиралась на кручи, то спускалась в низины, а потому на протяжении одного и того же дня они то мучились от нестерпимой жары, то попадали в зону холодного воздуха, где температура приближалась к точке замерзания воды. Так они добрались до долины реки Чота, где царило подлинное пекло.

Величественная, огромная, многим внушающая ужас долина Чоты являет собой очень редкий геологический феномен: расщелину, прорезающую бескрайнюю цепь Анд, этого «позвоночного столба» Южной Америки. В Кордильерах есть только три места, расчлененные речными долинами, где вода, подобно Дунаю, устремляющемуся в Железные ворота в Карпатах, пересекает горные массивы. Изобилующие ущельями, по справедливому замечанию Эдуара Андре, Чилийские Анды мы оставляем в стороне.

Естественный мост Румичака

Итак, три реки пересекают длинную горную цепь Кордильер. Это Патия на юге Новой Гранады, Чота и Гуайябамба.

Река Чота, интересующая нас сейчас, несется по дну одной из самых глубоких долин земного шара. Хребты восточной гряды Кордильер, пересеченные руслом этой реки, образуют ущелье глубиной от тысячи пятисот до тысячи восьмисот метров. Но если вершины гор исчезают в ледяном тумане, то в долине у их подножия растет сахарный тростник. Немного выше его сменяет растительность негостеприимного и каменистого Мексиканского нагорья и Нижней Калифорнии, представленная молочаями, алоэ и агавами.

«В долинах Кордильер, более глубоких и более узких, чем долины Альп и Пиренеев, – писал Гумбольдт, – путник найдет дикие ландшафты, более других способные пробудить в нас и восхищение, и ужас. Это расселины, глубина которых столь велика, что если опустить в них Везувий и Пюи-де-Дом, то их вершины не превзойдут верхушек соседних гор. Долина Ордеса у подножия горы Монте-Пердидо имеет среднюю глубину девятьсот метров. Путешествуя по Андам, мы с господином Бонпланом перебрались через окруженную отвесными скалами знаменитую расселину Чота глубиной более полутора тысяч метров. Чтобы дать более яркое представление о величии сих геологических достопримечательностей, необходимо отметить, что дно этих расселин расположено всего лишь на четверть ниже, нежели горловины Сен-Готарда и Мон-Сени».

Спустившись на дно глубочайших ущелий и следуя вдоль засушливых горных склонов, где не раздобудешь ни капли воды, оба друга и их проводник изнывали от жажды и мечтали только о том, когда они наконец смогут напиться воды из реки, бежавшей под ними на глубине трехсот метров. Когда они вышли на обширное плато у подножия крутого откоса, перед ними раскинулась аккуратная плантация сахарного тростника, окруженная изгородью из алоэ. Бурдюки для воды давно опустели, и, кроме фляжки с местной водкой, принадлежавшей проводнику, в распоряжении путешественников больше не было ни капли жидкости. А до реки оставалось идти еще не менее трех четвертей часа. Поэтому ничего удивительного, что Жюльену пришла в голову мысль обмануть жажду, пососав стебель сахарного тростника.

Вытащив мачете, он осторожно, с ловкостью опытного путешественника, отсек несколько огромных листьев алоэ и ловко увернулся от падающих на землю побегов, оканчивающихся страшными шипами. Проделав таким образом в густой живой изгороди сводчатый проем, он медленно шагнул в него.

По опыту он знал, что такие изгороди служат убежищем целому сонмищу ядовитых существ, находящих здесь надежную защиту от палящего солнца. Поэтому, ступив под зеленый свод, он лезвием мачете несколько раз ударил по листьям справа и слева, изгоняя оттуда отталкивающего вида крабовых пауков, сколопендр, каймановых ящериц и змей. Пройдя беспрепятственно сквозь зеленую стену, он вышел на поле, где рос тростник, легко срезал несколько стеблей и наклонился поднять их. Схватив левой рукой травянистые стебли, он, еще не успев приподнять их с земли, внезапно почувствовал такую резкую боль в указательном пальце, что, не удержавшись, громко вскрикнул и выпустил из рук тростник, решив, что схватился за шип алоэ. Но как бы француз ни владел собой, сколь бы ни был стоек и храбр, когда он увидел, что в его палец, сжав челюсти и яростно извиваясь, вцепилась маленькая змейка необычайно яркого красного цвета, размером с перьевую ручку, он страшно побледнел и почувствовал, как ледяной пот покрыл его с головы до ног. Из груди Жюльена вырвался вопль ужаса.

Услышав крик, Жак и проводник, не обращая внимания на сплошную стену дождя из сока, стекавшего с зеленого свода из только что срезанных листьев, ринулись в проем, проделанный в живой изгороди.

– Коралл! – в ужасе воскликнул проводник. – Это коралл! Ах, сеньор, сеньор…

– Как, – глухим голосом проговорил охваченный страхом Жак, – неужели коралловая змея?

– Насколько мне известно, это одна из самых ядовитых змей, – ответил Жюльен, снова обретший присущую ему твердость духа. – Ее укус не щадит никого…

– Но тогда… – недоумевая, в растерянности повторял Жак, – но как же… – И, не закончив фразы, разрыдался.

– Мне осталось жить не более четырех часов, – вымолвил Жюльен. – Если только…

– Если только?.. – повторил Жак, бессознательно цепляясь за соломинку надежды.

– Если только я сейчас не отрублю себе палец, по которому уже распространился яд.

С этими словами он взмахнул ножом и ударом плашмя сбил змею, не желавшую отпускать свою добычу. Затем, опустив на землю ремингтоновскую винтовку, положил на приклад палец, на кончике которого блестели две крошечные красные точки, и поднял мачете.

Жак в ужасе закрыл глаза и зажал руками уши, чтобы не слышать удара, который точно искалечит его друга, но неизвестно, спасет его или нет.