Пустой желудок. – Завтрак на обломках. – Снова вооружены. – В окрестностях лепрозория. – Ночная засада. – Необъяснимое отсутствие полковника Батлера и его сообщника. – Отправление в Бурро. – След. – Двое друзей охотятся на десяток головорезов. – Край дождей. – Растительность экваториальной зоны. – Пышное царство флоры. – Дождь снова и всегда. – Деревня на воде. – Гостеприимство. – Потерянное завещание

Избавившись наконец от ужаса, тяготевшего над ними на протяжении многих часов, проведенных в лепрозории, оба путешественника вскоре вновь обрели привычную бодрость духа и чувство юмора. Не особенно сокрушаясь о потере вьючных мулов и багажа, бессовестно украденных проводниками, они решили добраться до ближайшего города, под названием Барбакоас, в надежде возобновить припасы или по крайней мере выяснить, каким путем легче всего достичь Кито, столицы республики Эквадор.

Но прежде всего следовало изыскать возможность утолить голод, который становился все нестерпимее, иначе говоря, попытаться изобрести хоть какой-нибудь завтрак. Жюльен меланхолически созерцал водоплавающих птиц, бултыхавшихся в болотах, окружавших устье одного из рукавов реки Искуанде, а также пролетавших у них над самой головой. Он говорил себе, что несмотря на неприятный привкус прогорклого масла, характерный для этой дичи, розовые фламинго, белые и серые цапли, челноклювы и бекасы вполне могли бы сгодиться для трапезы двух очень голодных французов. Но увы, ни он, ни его друг не имели под рукой снасти, необходимой для ловли пернатых, которые, словно понимая, что путешественники не в состоянии их поймать, нахально и бесстрашно пролетали буквально у них перед носом.

Совершенно обессилев, они уже решили закусить маленькими голубыми крабами, бегавшими боком по мягкому илу, напоминая катящиеся диски на ножках, или бесформенными устрицами, висевшими на корнях мангровых деревьев, как Жак, внезапно хлопнув себя по лбу, уверенно воскликнул:

– Какие же мы дураки!

– Что ж, когда у людей желудок сводит от голода, они глупеют, – ответил Жюльен.

– Или я сильно ошибаюсь, или мы найдем кое-что посущественнее, чем голубые ракообразные и забавного вида моллюски.

– Говори скорей, не тяни.

– Разве ты не видишь, что нос покойной шхуны все больше высовывается из воды?

– Да, ты прав, начинается отлив, и море отступает, обнажая скалы и застрявшие на них обломки шхуны. Но что общего между этими обломками и нашим завтраком, о котором мы пока только мечтаем?

– А то, что крейсер выпустил в вышеозначенную шхуну всего два снаряда и на этом успокоился. Так что есть все основания полагать, что мы найдем там несколько галет с куском сала или хотя бы банку консервов, где наверняка окажется отличная фасоль.

– Ты совершенно прав! Где только, черт возьми, была моя голова? Итак, вперед, к останкам шхуны!

Для двух голодных как волки путешественников добежать до кораблика, разбившегося от удара о скалы и вдобавок получившего пару снарядов в бок, было делом нескольких минут.

Только чудом огромные снаряды крейсера не попали в ящики с патронами и мощный взрыв не разметал во все стороны обломки судна и не уничтожил груз. Но хотя этого и не произошло, выглядел корабль крайне плачевно; с первого взгляда становилось ясно, что восстановлению он не подлежит. От снесенного продольным огнем капитанского мостика не осталось и следа. В межпалубном пространстве, куда попал и где взорвался второй снаряд, царила полная разруха, а в бортах зияли дыры. Уцелели только сложенные в трюме коробки с патронами и несколько ящиков с винтовками.

Предвидения Жака сбылись полностью. Посреди невообразимого хаоса, среди разлетевшихся по всем сторонам обрывков снастей, сломанных досок, смятых кастрюль, лопнувших бочонков, разбитых ящиков и искореженных ростров Жак обострившимся от голода взором первым делом высмотрел отличный окорок, валявшийся в закутке, видимо служившем камбузом.

– Настоящий окорок! – воскликнул он, потрясая, словно булавой, увесистой свиной ногой, тщательно завернутой в холстину, облепленную печатями.

– Галеты! – радостно ответил ему Жюльен; сорвав сургуч, он открыл крышку ящика и, запустив туда руку, нащупал пачки с сухарями.

– А вот и вино! Настоящее вино, – промолвил Жак, извлекая из груды черепков бутылку вина, чудом уцелевшую после крушения и обстрела.

– Браво! – отозвался Жюльен. – Уже не важно, что галеты тверды как камень, а сырокопченый окорок, возможно, нашпигован трихинеллами… Приступим же к еде!

– Приступим! – эхом отозвался Жак, возвышаясь над обломками верхней палубы.

– В трюме жарко как в печке, так что лучше устроимся здесь, под прикрытием куска парусины, который защитит нас от солнца.

– Отличная идея, тем более что отсюда мы сможем обозревать окрестности. Как знать, вполне возможно, что бывшие владельцы шхуны решать сюда наведаться.

– Ах ты черт! – воскликнул, подскакивая, Жак.

– Что случилось?

– Мне ужасно хочется опять сказать: «Какие же мы дураки!» – и добавить: «Беспечные дураки».

– Но почему?

– Почему, спрашиваешь ты? Похоже, прожорливость, с которой ты набиваешь свой желудок, настолько притупила твои умственные способности, что ты допустил величайшую неосторожность. У нас нет больше оружия… Даже карманного ножа, а потому нам, словно двум зверям, приходится по очереди откусывать от целого окорока…

– Согласен, ты снова прав.

– Так вот, раз мы не знаем, что́ в любую минуту может с нами случиться, я прерываю свой завтрак, спускаюсь в здешний подвал, именуемый, насколько мне известно, трюмом, и выбираю там пару винтовок… этот разбойник полковник говорил, что у них в ящиках винтовки Ремингтона… Потом набиваю карманы патронами и возвращаюсь за стол. Но прежде разложу рядом с собой готовый к бою арсенал. Полагаю, я по-прежнему прав?

– Ни секунды в тебе не сомневался.

Жак отсутствовал не более пяти минут. Взрывами снарядов ящики раскурочило, и ему их не пришлось вскрывать. Оставалось только выбрать пару действующих винтовок, что он и сделал, предварительно убедившись в отлаженной работе их механизма.

– А вот и оружие! – торжественно произнес он, выбираясь на палубу. – А также патроны к нему и штыки. Поэтому теперь, окончив завтрак, мы сможем начать охоту на мерзавцев, заставивших нас провести веселенькую ночку в лепрозории!

– Да, подзаправимся как следует, а потом сядем в засаду.

– В засаду? Ты уверен?

– Разумеется. Выберем место возле лепрозория.

– Пожалуй, ты прав.

– Разве ты не помнишь, что Батлер и его сообщник обещали прийти через двадцать четыре часа, чтобы принять нашу капитуляцию?

– Да, точно. А когда они, без сомнения, явятся, думаю, с ними не стоит ни вступать в переговоры, ни церемониться.

– Тогда вперед! Каждый возьмет своего негодяя на мушку и откроет огонь.

– Без колебаний и угрызений совести.

Опасаясь упустить, быть может, единственную возможность осуществить месть, а точнее, свершить правосудие, они, как и предлагал Жюльен, основательно подзаправились и покинули шхуну, забрав с собой остатки окорока и пару десятков галет.

Приближаясь к лепрозорию, они не могли без дрожи смотреть на стены этого омерзительного заведения, едва не ставшего их могилой. Брешь, проделанная в ограде снарядом крейсера, зияла по-прежнему, а прокаженные, расположившись полукругом вблизи огромного проема, осыпали оскорблениями сторожа, который, сидя корточках, грозил им своим огромным широкодульным мушкетом.

Свернув вправо, они заметили густые заросли высоченной травы, обрамлявшей неровную тропинку, ведущую, похоже, в селение Бурро.

Место самое что ни на есть удобное для засады. В самом деле, невозможно ни с какой стороны приблизиться к лепрозорию, не оказавшись в досягаемости ружейного выстрела от двух друзей. Поэтому они удобно устроились в тени зарослей, предварительно выгнав прикладами множество мелких рептилий, также облюбовавших сей уголок.

На третьем градусе северной широты, почти под экватором, при неимоверной жаре, с которой бороться невозможно, ожидание в засаде являлось не самым приятным занятием, и от Жака и Жюльена потребовалась вся их энергия, чтобы не впасть в одуряющее оцепенение. Но они проявили выдержку и просидели в укрытии до вечера, не переставая удивляться, куда могли подеваться их враги. Жадность капитана Боба, единственное оставшееся у него чувство, вкупе с яростным желанием полковника Батлера отомстить должны были непременно привести обоих негодяев к мрачному заведению. Тем более что, насколько они помнили, капитан, как инициатор заключения друзей в это зловещее место, намеревался вытянуть у них поистине фантастическую сумму.

Без сомнения, оба бандита не знали, что французы сумели освободиться. Иначе они помешали бы им после побега из лепрозория отправиться на шхуну, где можно вооружиться и обрести небольшой запас продовольствия. Так почему же негодяи исчезли, что с ними произошло со вчерашнего дня? Какая причина, более веская, чем жадность, могла задержать их? Наконец, куда они могли провалиться вместе с экипажем, состоявшим из восьми или десяти человек, способных противостоять внезапному нападению местных? Жак и Жюльен так хотели встретиться наконец с врагами лицом к лицу, что даже начали опасаться, как бы мерзавцы не стали жертвами очередной катастрофы.

Вынужденные лишь строить догадки, не в силах установить подходящую причину отсутствия своих врагов, друзья пообедали галетами и несколькими кусочками окорока, а потом крепко заснули, желая компенсировать почти сутки вынужденной бессонницы.

Несмотря на то что долгие ночи на экваторе наполнены всевозможными звуками, сопровождающими медленное течение времени, друзья тем не менее спокойно спали на тонком ложе из трав, и им не мешали ни кваканье гигантских лягушек, ни вопли обезьян, ни завывания выпи. Переход через республики Центральной Америки, Панамский перешеек и Колумбию приучил их не обращать внимания на голоса тропической ночи.

Проснулись они около шести часов утра, когда солнце, внезапно скрывшееся за горизонтом двенадцать часов назад, не оставив времени на сумерки, теперь взошло столь же резко, позабыв, видимо за ненадобностью, про румяную зарю. И тотчас у них в голове возникла та же мысль, что беспокоила их накануне: «Куда подевались оба негодяя с их отрядом?»

Решив, что дальше караулить у лепрозория не имеет никакого смысла, Жюльен предложил отправиться в деревню, не возвращаясь более на шхуну, постепенно разваливавшуюся под напором волн, и предоставить обитателей лепрозория уготованной им судьбе. К удивлению путешественников, прокаженные по-прежнему толпились возле бреши и, похоже, не решались выйти за пределы стен своей мрачной обители, несмотря на отсутствие сторожа с его устрашающим большим мушкетом.

– Пошли, – произнес Жак, уверенный, что жители Бурро смогут не только снабдить их едой, но и сообщить какие-нибудь сведения об их врагах.

Через час тропинка привела их в жалкую деревушку Бурро. Там они убедились, что их догадки правильны. Несколько рыбаков-метисов, потомков негров и индейцев, сообщили им, что накануне утром они продали рыбу десяти вооруженным людям и, вынужденные смириться перед силой, отдали им мулов. Преступная шайка, забрав с собой всех, кто знал окрестные дороги и мог послужить проводником, без лишних разговоров отбыла в южном направлении, то есть по единственной дороге, ведущей в город Барбакоас.

Сомнений больше не осталось. Неизвестные, которые так хорошо умели заставлять людей подчиняться им, могли быть только головорезами, нанятыми двумя их врагами.

Поэтому они решили немедленно отправиться в погоню, хотя преследовать мерзавцев они могли только пешком и практически без запасов провизии, так что намерение гнаться за десятком мускулистых и хорошо вооруженных бандитов, не отягощенных предрассудками, могло показаться чистейшим безумием.

По сумасшедше высокой цене они сумели приобрести немного кукурузной муки, сахара и два мачете, необходимые, чтобы прорубать дорогу в девственном лесу. И, долее не задерживаясь, отправились в Барбакоас.

От Бурро или, скорее, от Искуанде, селения, расположенного на другом берегу одноименной реки, до Барбакоаса примерно один градус, или сто одиннадцать километров. Такое расстояние нисколько не пугало наших путешественников, хотя проделать его предстояло пешком. При обычной погоде, несмотря на отвратительные колумбийские дороги, они бы преодолели это расстояние за три дня, а то и меньше. Однако, пустившись в путь, они быстро заметили, что если везде «обычной погодой» именуют чередование плохих и хороших дней, то в провинции Барбакоас так называют погоду, которая все время отвратительная.

Как правильно заметил Эдуар Андре, известный исследователь экваториальной Америки, климатологическая система района Барбакоас единственная в своем роде. Она определяется простой формулой: «Там всегда льет дождь». Времена года, ярко выраженные в жарких краях, здесь попросту отсутствуют. Легко себе представить, каким буйством в подобных метеорологических условиях отличается здешняя растительность, а скорость, с которой она развивается, не наблюдается ни в каких иных местах экваториальной Америки. Это уже не строгий первобытный лес, состоящий из единообразных стволов, тянущихся вдаль, насколько хватает глаз, напоминая бесконечный ряд колонн, поддерживающих непроницаемый зеленый купол. Былой экваториальный высокоствольный лес поредел, под своды его стало проникать больше света и воздуха, и тамошняя растительность постепенно изменилась, став бесконечно более разнообразной и приобретая бесподобное величие и красоту.

Жак и Жюльен, давно уже имевшие возможность любоваться роскошной тропической зеленью, вполне могли перестать восторгаться ею, как в первый день, или хотя бы умерить свои восторги. Но они по-прежнему, позабыв о голоде и усталости от ходьбы по не приспособленным для пеших путешественников дорогам, смирившись с теплым дождем, промочившим их с головы до пят, продолжали изумляться, глядя на несравненные зеленые картины.

По обе стороны дороги – хотя едва заметную тропинку, проложенную сквозь высокие буйные травы, можно назвать дорогой исключительно при богатом воображении – высились в очаровательном и непредсказуемом беспорядке прямоствольные пальмы с блестящими листьями, толстые стволы цедрелы, гигантский бразильский орех, гваяковое дерево, чья древесина славится особой прочностью, а также драгоценное красное дерево акажу. Темноствольные, со стальным отливом папоротники, относящиеся к роду циатея, простирали во все стороны кружева своих огромных перистых листьев, державшихся на ворсистых черешках. Веерные листья пальмовых деревьев хамеропс и мавриция напоминали связки шпаг. Длинные, до девяти метров, листья причудливой пальмы максимилианы венчали высокий, тридцатиметровый ствол. Рядом, соперничая в высоте, произрастали гигантские энокарпусы, чьи огромные листья достигали двенадцати метров и более.

Под крылом обоих гигантов разместилась серебристая геликония, свесив свои трехцветные колосья; рядом полнились росой напоминающие рожок цветы бализье; гибискус устрашающий топорщил во все стороны свои красные чашечки и скручивал золотистые венчики у подножия высоченных тростников, обвитых вьюнками с лазоревыми и пурпурными колокольчиками, не говоря уж о пеперомиях, ахирантесах и бегониях, каждый из которых добавлял оттенков в бесконечные вариации многоцветья.

Везде, вверху и внизу, цветы. Бесчисленные растения-паразиты, тонкие, словно нити, или толстенные, словно канаты, ползли вверх, сжимая в объятиях гигантов и оплетая их ветви. Достигнув вершины, они разноцветными вихрями срывались вниз, распространяя вокруг себя сильнейшие ароматы своих пурпурных, золотистых, лазурных, переливчатых – словом, ослепительных цветов. Баугиния, пассифлора, ароидные, циклантусы, папоротники, бигнонии, ваниль, перечные деревья расцветали пышным цветом поодиночке или группами, их цветы ниспадали гирляндами, собирались в кисти, формировали сложные зонтики и снопы, усеянные, словно россыпью живых драгоценностей, мерцавшим или полыхавшим роем жужжащих насекомых.

К несчастью, постоянно лил дождь, и оба друга после долгого и тяжелого перехода уже задавались вопросом, не придется ли им устраиваться на отдых посреди леса, подвергаясь риску замерзнуть и подхватить злокачественную лихорадку. Неожиданно впереди показалась необычная деревня – маленькое озерное поселение с домами, построенными на сваях. Такая конструкция избавляла жителей от постоянного соприкосновения с влажной почвой и спасала от обширных наводнений, время от времени безжалостно опустошавших окрестности.

Дома, длиной от десяти до двенадцати и в ширину от шести до семи метров, стояли на четырех сваях, высота которых достигала примерно нашего второго этажа. В сваи были вбиты колья, поддерживающие крышу из пальмовых листьев. Пол представлял собой простую решетку из веток, покрытую утоптанной землей; на нем разводили огонь, необходимый для приготовления простой пищи. В такое, практически висящее в воздухе жилище можно было подняться только по древесному стволу с насечками; подобные лестницы являлись единственным средством сообщения с твердой землей. Как пишет Эдуар Андре, туземцы настолько наловчились пользоваться лестницами из бревен, что поднимаются и спускаются по ним с той же легкостью, с какой мы спускаемся и поднимаемся по нашим ступеням.

Жизнь обитателей дома проходит на полу, продуваемом со всех сторон, поскольку стен у свайных домов нет. При здешнем климате любые закрытые помещения казались бы не только душными, но и неудобными. Чтобы не упасть в воду, из прочной пальмовой древесины сооружают простое ограждение высотой в один метр, обрамляющее жилище со всех сторон. Обстановку хижин составляют несколько грубых скамеечек, котелок, подвешенный над очагом, сложенным из трех камней, сосуды из тыквы, называемые калебасами и служащие также тарелками; пол устилают плотные плетеные циновки. Так что обитатели хижины спят на полу, с удобством вытянувшись на циновках под защитой крыши, в то время как неуемный дождь монотонно постукивает по листьям, непромокаемым, как наша черепица.

Ливень усилился, и путешественники с радостью убедились, что жители деревни еще не отошли ко сну, а веселятся вовсю. Звуки оркестра, состоящего из местных музыкальных инструментов, пробивались сквозь насыщенный сыростью воздух, сопровождаемые отрывистыми, словно щелканье кнута, фразами, приглушенными опустившимся туманом.

Жак и Жюльен не ошиблись. Веселье делает людей гостеприимными. Едва индейцы, увлеченные танцами и поглощением местного, явно алкогольного напитка, заметили путешественников, как те тотчас получили приглашение принять участие в празднике. Зная по опыту, что подобное приглашение никак не могло быть ловушкой – местные краснокожие совершенно безобидны, – они почли своим долгом вскарабкаться по своеобразной лестнице в первый же озерный дом на сваях.

Прекрасно принятые, во-первых, как чужестранцы, а во-вторых, как белые, просто, но сытно накормленные, переодетые в грубую, но совершенно сухую одежду, полученную взамен их промокших до нитки костюмов, они наслаждались незамысловатым гостеприимством, позволяя монотонному шуму дождя ласково убаюкивать себя.

Жюльен по привычке решил проверить, на месте ли все самые ценные документы: векселя, паспорта, счета, убранные в дорожную непромокаемую сумку. К счастью, все бумаги оказались не только на месте, но и совершенно сухие. Жак последовал его примеру и перелистал знаменитую записную книжку в прочной обложке, которая, несмотря на ливень, не пропустила внутрь ни единой капли. Сунув книжку в левый карман, он, как обычно, машинально ощупал карман правый, всегда застегнутый на пуговицу. Обнаружив, что пуговица вырвана с мясом, а карман болтается на ниточке, он изумленно и встревоженно вскрикнул.

– Что случилось? – спросил Жюльен.

– Со времени нашего заточения в лепрозории я ни разу не удосужился проверить, на месте ли мой бумажник.

– И что же?

– А то, что он пропал.

– Плохо.

– Еще бы!

– Что в нем находилось важного?

– Всего лишь письмо, которым мой дядя объявлял меня единственным законным наследником.