Тревожная ночь. – Двор чудес. – Жуткая реальность. – Почему даже мертвые не покидают лепрозорий. – Отчаянная попытка. – Шапетоны, или люди с голубой кровью. – Заразна ли слоновая болезнь? – Жестокость несчастных. – Клятва Жюльена. – Бесполезные усилия. – Атака на дверь. – Алебарда сторожа. – Влияние белого человека на людей других рас. – Чудо!.. – Дерево в щепки, стена на куски. – Взрыв. – Размышления о снаряде, не попавшем в цель

Ни Жак, ни Жюльен не считали себя трусами, но оба содрогнулись, услышав зловещие слова, выкрикнутые полковником, когда дверь таинственного строения за ними захлопнулась: «Отсюда не выносят даже мертвецов, здесь вы похоронены заживо, потому что это лепрозорий!..»

Довольно часто, особенно с тех пор, как они пересекли границу внутритропической зоны, они встречали несчастных больных проказой, и вид этой ужасной болезни всегда пробуждал в них как ужас, так и жалость.

Проказа – частый гость в местах влажных и низменных, она поражает главным образом людей, живущих в очень плохих гигиенических условиях; эта болезнь, считающаяся неизлечимой, до сих пор свирепствует на отдельных участках западного побережья Колумбии. Если проказой заболел одинокий человек, ведущий уединенный образ жизни, он влачит жалкое существование, выполняя кое-какую необходимую работу до тех пор, пока болезнь не разовьется до такой степени, что он уже не сможет трудиться, и тогда он быстро умирает. Тех, кто стал жертвами недуга в городе или деревне, добровольно или насильственно отправляют в заведения, являющиеся лечебными только по названию, ибо за больными там нет никакого ухода, даже самого элементарного. Да что я говорю! Лепрозории, за редким исключением, представляют собой жалкое скопище гнилых развалюх, кое-как сооруженных на топкой слякотной почве и окруженных стеной, которую невозможно преодолеть, чтобы выбраться наружу или, наоборот, попасть внутрь.

Чтобы больные не умерли с голоду, раз или два в неделю им через окошечко бросают еду. У них больше нет ни семьи, ни родных, ни друзей… Никто больше не общается и никогда не будет с ними общаться, а ужас, который они внушают отсталому населению Колумбии, таков, что их положение несравненно хуже, чем положение прокаженных в средневековой Франции!

Все это прекрасно знал капитан Боб и, как мы помним, желая заставить французов повиноваться, решил поместить их к прокаженным, изгнанным из городка Бурро.

– Настоящий лепрозорий!.. – изменившимся голосом прошептал Жюльен. – Я бы предпочел очутиться во рву с самыми ядовитыми змеями…

– Ох уж этот мерзавец! – воскликнул Жак. – И почему мы тогда не дали Перро размозжить ему голову?!. Что нам теперь делать? Вокруг такая темнота, что хоть глаз выколи, я не решусь сделать ни шага – ни вперед, ни назад.

– Дождемся рассвета… и сохраним спокойствие. Не может быть, чтобы мы не нашли выхода из создавшегося положения.

– На что ты надеешься?

– О мой бедный друг, я и сам не знаю! Предлагаю прислониться к стене и не двигаться. В настоящую минуту опасность нам не грозит, и если ты чувствуешь, что я взволнован, то это, скорее, сдают нервы… отвращение тошнотой подступает к горлу, и мне становится все труднее справляться с ней.

Для двоих заключенных, пристроившихся на корточках возле стены, ночь действительно тянулась долго и мучительно. Со всех сторон доносились глухие стоны, в удушливом мраке звучали надсадные хрипы, и кто-то невидимый передвигался по мягкой болотистой почве, производя звуки, напоминавшие скольжение ящериц в иле.

Наконец взошло солнце, осветив картину, от которой обоих друзей, несмотря на все их мужество, до самых костей пробрала дрожь. При виде ужасающих зрелищ, вызывающих чувство отвращения и безысходности, даже самых испытанных храбрецов может покинуть отвага.

В огромном прямоугольном дворе, обсаженном вдоль стен манговыми и ядовитыми «динамитными деревьями», друзья увидели примерно сотню полуголых людей – негров, мулатов и индейцев; одни лежали, другие ползали или передвигались на четвереньках по грязи, третьи сидели в той же грязи на корточках, являя собой олицетворение самых страшных кошмаров. У одних болезнь изуродовала лица, почти сгнившие под покрывавшей их блестящей коркой, скрывавшей нос, рот и щеки, и только ввалившиеся глаза без ресниц смотрели на чужаков, грозя выкатиться из безбровых орбит. Кто-то вяло шевелился, касаясь синюшных опухолей и кровавых ран на теле пальцами, уже утратившими часть фаланг. Кто-то, более подвижный, расхаживал взад и вперед и, казалось, не страдал вовсе. К ним болезнь еще только приглядывалась, и лишь бледная, с желтоватым или фиолетовым оттенком кожа с пятнами, окруженными белесыми чешуйками, свидетельствовала, что недуг уже окутал их своим смрадным дыханием. Были и те, кто из-за гипертрофического развития дермы и эпидермиса заболел слоновостью; они с трудом, словно каторжники, привязанные к ядру, передвигали огромные, как у слона, ноги с растрескавшейся серой кожей цвета высохшей грязи, полностью утратившие очертания человеческих конечностей. Но и те, кто не испытывал сильных мучений, выглядели столь захиревшими, что кончина поджидала их явно не за горами. Некоторые просто сидели на земле и, похоже, совсем не могли встать или же поднимались с большим трудом. Наконец, в довершение сей ужасной картины, стая черных грифов, пернатых мусорщиков, которые в южноамериканских городах питаются отбросами, расклевывала лежавший под «динамитным деревом» труп. В канавах валялись остатки человеческих скелетов, однако больные, помещенные в сию мрачную обитель, не обращали на них никакого внимания; их останки, скорее всего, ждала та же участь.

Вспомнив зловещую фразу: «…оттуда не выносят даже мертвецов», Жак наконец понял ее смысл, когда смотрел, как стая отвратительных птиц, отяжелевших от обильной трупной пищи, грузно взлетев, перелетела через стену.

– Бежим отсюда, – скороговоркой проговорил он. – Мне плохо! Здесь сам воздух, которым мы дышим, пропитан чумой… эти отвратительные раны… эти трупы… Тошнота подступает к горлу… Попробуем высадить дверь!

– Да! Ты прав.

– Лучше я разобью себе голову, чем останусь здесь. Смерть не столь ужасна по сравнению с жизнью прокаженного!

Тем временем больные, долгое время молча взиравшие на двух неподвижно сидящих белых людей, сделали попытку приблизиться.

Они разговаривали низкими приглушенными голосами без тембра, что свойственно прокаженным, чьи голосовые связки, покрытые злокачественными бугорками, больше не способны издавать громкие звуки. Глядя на двух белокожих людей, здоровых и полных жизни, обитатели лепрозория шептали:

– Это они, шапетоны, настоящие белые из Европы…[75] У них голубая кровь! Но что они делают среди гафо (прокаженных)?

Завидев приближающуюся группку отвратительного вида людей во главе с наиболее подвижными больными, Жак и Жюльен тотчас вскочили на ноги.

Прокаженные остановились.

– Ни в коем случае нельзя позволить этим несчастным коснуться нас! – воскликнул Жак, не способный побороть отвращение, возникавшее при одной только мысли о подобном прикосновении. – Ведь эта болезнь заразна?

– Не знаю. Некоторые врачи утверждают, что нет. В свое время в Гвиане лица, заслуживающие доверия, говорили мне, что переносчиками слоновой болезни могут являться комары[76].

– Дай же мне как можно скорее удостовериться в прочности здешней двери.

– Подожди, сначала выслушай меня… всего несколько слов!..

– Говори.

– Прежде чем сыграть нашу последнюю партию и, возможно, погибнуть при попытке вернуть себе свободу, я хотел бы дать клятву, что, если мне доведется встретиться с бросившими нас сюда бандитами, я убью их как бешеных собак – в любое время и в любом месте, где бы они ни находились. Сталь, свинец, засада, яд – мне все сгодится!

– В добрый час! – горячо отозвался Жак. – И я готов подписаться под каждым твоим словом! Подобная перспектива заставляет кровь бежать быстрей по жилам… За дело!

С этими словами молодой человек повернулся, окинул взором дверь сверху донизу и издал разочарованный возглас.

– Что такое? – спросил Жюльен.

– Так я и думал!.. в этом проклятом месте, где все кажется ветхим и прогнившим, именно дверь прочна, словно крепостные ворота.

– Ты совершенно прав. Доски и брусья сделаны из тропических пород деревьев с несокрушимой древесиной, которой практически не страшны ни топор, ни огонь… А что со стенами?

– С нашими нынешними средствами они для нас неприступны. Суди сам: их высота почти пять метров, а поверхность такая гладкая, словно их специально отшлифовали.

– По-моему, и пробить брешь в них тоже невозможно… Да и времени у нас совсем нет!.. Голод уже дает о себе знать, а еды у нас с собой и вовсе никакой!

– Поэтому сосредоточим наши усилия на двери.

Проведя первый предварительный осмотр, Жак пришел к мрачному выводу, что дверь, напоминавшая стальную дверь блиндажа, сделана из прочнейшего железного дерева. Однако внимательно обследовав металлические детали, он обнаружил, что во многих местах ржавчина разъела гвозди, соединявшие между собой доски и брусья, подогнанные, впрочем, друг к другу довольно грубо; ясно, что делали эту дверь рабочие, не обладавшие ни опытом, ни хорошим инструментом. И если дерево в окружающей атмосфере, насквозь пропитанной влагой, совершенно не пострадало, то металл, наоборот, настолько сильно окислился, что в некоторых местах от него остались лишь ржавые следы. Так что, если бы у пленников имелась прочная палка или хотя бы небольшой железный прут, возможно, затратив определенное время, они смогли бы вышибить из двери несколько досок.

К несчастью, друзья не имели никакого инструмента. Даже их мачете остались в багаже, который они доверили бессовестно сбежавшим проводникам. Однако они были полны решимости, а страстное желание как можно скорее выбраться из отвратительного места удваивало их силы. Определив самый слабый, по их мнению, участок, они уперлись в него руками и, напрягая все свои мускулы, принялись изо всех сил давить на деревянную конструкцию; в ответ та заскрипела и заскрежетала.

– Поднажмем! – прохрипел Жюльен, покрасневший от натуги. – Это сооружение не столь прочное, как я предполагал… Оно уже поддается…

– Так удвоим же наши усилия! – воскликнул Жак, яростно бросаясь на дверь, которая, не выдержав такого напора, заунывно затрещала.

– Вот и отлично, – весело провозгласил Жак, – значит, еще не все потеряно! Но постой, что это такое? – произнес он, резко обернувшись и бросив взгляд во двор.

– А это, друг мой, – возмущенно ответил Жюльен, – несчастные гниющие заживо существа хотят помешать нам выйти отсюда.

И он не ошибся.

Прокаженные быстро поняли, к чему ведут попытки друзей разбить дверь, и сочли своим долгом воспрепятствовать им.

– Шапетоны убегают! – наперебой закричали они бесцветными голосами. – Они не должны уйти отсюда! Смерть им! Смерть!.. Не позволим им удрать от нас!

И, словно повинуясь невидимому командующему, со всех сторон отвратительной зловонной тюрьмы стали стягиваться прокаженные, сбиваясь в кучу, подобно стае грифов-трупоедов, ожидающих последнего вздоха умирающего. В эту минуту лепрозорий напоминал двор чудес, где каждый смердящий закуток, каждая омерзительная яма ежеминутно изрыгали из себя новых и новых персонажей, белесых и покрытых струпьями. Одни с трудом выползали из-под деревьев, другие покидали свои ложа в болотной грязи, и все, шатаясь и прихрамывая, неверной походкой двинулись в сторону шапетонов, постепенно окружая их. Через силу размахивая руками, они безгубыми ртами, изъеденными лепрой, кричали:

– Смерть им!.. Шапетоны убегают! Белые люди с голубой кровью такие же гафо, такие же прокаженные, как и мы!.. Они должны жить и умереть вместе с нами!

Больные постепенно приближались и, похоже, намеревались прикоснуться к друзьям или даже схватить их своими изуродованными руками. При виде чудовищного скопища болезненных уродств, неуклонно приближавшегося к ним, обоих французов объял ужас.

В бессознательном порыве, обуреваемые одной лишь мыслью о том, как избежать омерзительных объятий, они снова набросились на дверь. Неожиданно в двери распахнулось довольно широкое, забранное толстой железной решеткой смотровое окошко, и за прутьями показалось распухшее лицо сторожа.

– А ну-ка прочь! – грубо крикнул он.

Но так как друзья остались на месте, примерно в одном шаге от двери, мерзавец стремительно просунул сквозь решетку некое подобие алебарды, которой попытался пронзить грудь Жюльена, стоявшего ближе к окошку, чем Жак.

Схватить оружие за древко и резким движением вырвать его из слабых рук прокаженного было для молодого человека делом одной секунды.

А так как его друг вытянул вперед руки, намереваясь оттолкнуть авангард прокаженных, уже приблизившийся к ним почти вплотную, Жюльен, бледный от негодования и отвращения, обернулся, потрясая пикой, на древке которой, как ему казалось, он ощущал липкие следы пальцев сторожа.

– Назад, мерзавцы! – страшным голосом воскликнул он. – Назад, говорю вам, или я проткну первого, кто посмеет прикоснуться к нам!

Зачастую энергии одного мужественного человека достаточно, чтобы усмирить разъяренную толпу: недовольство стихает, угрозы смолкают. Отвага белого человека особенно сильно воздействует на представителей других рас, и прежде всего на чернокожих. Увидев угрожавшее им оружие, наступавшие негры, индейцы и мулаты отступили на шаг, а уловив металл в голосе чужака и увидев, каким жестким блеском загорелись его глаза, отшатнулись еще дальше, испугавшись утратить последнее дыхание жизни, все еще теплившейся в их истерзанных лепрой телах. Образованный ими полукруг распался. Словно подхваченные невидимым водоворотом, прокаженные, находившиеся в первых рядах, кружась, стали отступать, вынуждая задние ряды следовать их примеру, и толпа, удалившись от путешественников не менее чем шагов на двадцать, постепенно распалась.

Без сомнения утомившись совершенными усилиями, страдальцы разбрелись в разные стороны и, сбившись в группки и вытянувшись на земле поодаль, с недобрым любопытством принялись наблюдать за двоими белыми, ожидая продолжения непривычного зрелища.

После того как Жюльен стремительно выхватил оружие из рук сторожа, тот немедленно исчез, оставив, впрочем, окошко открытым.

– Нельзя терять ни минуты, – произнес молодой человек, все еще взбудораженный случившимся. – С помощью этой пики я попробую вышибить один из брусьев. Наконечник выглядит весьма непрочным, но из древка выйдет неплохой рычаг.

– А что, если сначала попытаться высадить решетку в смотровом окне?

Жюльен не успел ответить, как в зарешеченном окошке снова появилась голова сторожа; его жуткое лицо заняло собой весь оконный проем.

– Прочь отсюда, – хриплым надтреснутым голосом проговорил сторож.

– А если я не уйду? – вызывающе ответил разъяренный Жюльен, с ненавистью глядя на отвратительного субъекта, преграждавшего им путь к свободе.

– Тогда я вас убью, – холодно произнес прокаженный.

И тотчас между железными прутьями решетки возникло ржавое дуло огромного мушкетона, темный зев которого мог исторгнуть обильный заряд картечи.

– Не вы первые, – продолжил сторож, – пытаетесь бежать отсюда, сломав дверь. Но мое ружье заряжено добрым фунтом пуль, и одним выстрелом я убивал шестерых, а тех, кого при этом ранило, я даже не считал. Так что проваливайте от двери подальше… таков приказ. Вы должны жить и умереть здесь, и даже доставившие вас сюда кабальеро не вправе забрать вас отсюда.

По той решимости, что прозвучала в голосе сторожа, Жак и Жюльен поняли, что тот готов немедленно привести свою угрозу в исполнение, и отступили; встав по обе стороны двери, они решили дождаться ночи, чтобы вновь предпринять отчаянную попытку вырваться на свободу.

Увидев, как вмешался сторож и как белые люди голубых кровей ему подчинились, прокаженные злобно расхохотались и принялись осыпать насмешками несчастных пленников:

– Ха-ха-ха! Наконец-то белые красавчики сообразили, что к чему… И решили навсегда остаться в обществе чернокожих и краснокожих гафо. Они будут делить с нами хлеб… Пить одну с нами воду… Ха-ха-ха! И они будут рассказывать нам истории, много разных историй!

Созерцая бесновавшихся перед ними отвратительных созданий, оба друга, исполненные несказанного отвращения, вспоминали зловещие слова полковника Батлера: «Думаю, они будут счастливы отдать все свое состояние в обмен не на спасение жизни, а на быструю смерть!..»

– О нет, нет, мы не умрем! – в бессильной ярости завопил Жюльен. – Это невозможно… Я чувствую, что наш час еще не пробил.

– А я, – обреченно произнес Жак, – уже перестал надеяться на чудо…

– Эй, черт возьми! – с безумной радостью в голосе воскликнул Жюльен. – так вот же оно, чудо!.. Такое долгожданное, хотя и немного страшноватое.

В тот момент, когда Жак произнес слово «чудо», кусок стены размером примерно четыре на четыре метра, неожиданно рухнул. Во все стороны полетели осколки кирпичей, а рядом упало огромное дерево, снесенное почти у самого корня.

Следом раздался оглушительный взрыв, потрясший до основания стены зловещего заведения; со всех сторон с громоподобным шумом посыпались обломки, а охваченные безумным страхом прокаженные тянули изуродованные руки к небу или падали на землю, стремясь буквально врасти в неровности почвы.

– Вперед, к пролому!.. к пролому! – в один голос закричали оба друга и в несколько прыжков достигли зияющей в стене пробоины.

Уже через полминуты они неслись по равнине, и никто даже и не подумал преградить им путь!

– Наконец-то, – без устали повторял Жак, – наконец-то мы свободны, и это после стольких треволнений!.. Но странно… Я никого на вижу… похоже, вокруг никого нет… Тогда кто же сотворил чудо, благодаря которому мы вырвались из нашей кошмарной тюрьмы?

– Чудо называется «пушечный выстрел», – с улыбкой ответил Жюльен, не менее радостный, чем его друг. – Выстрел, который не попал в цель.

– Откуда ты знаешь?

– Посмотри в морскую даль.

– Примерно в пятистах метрах отсюда я вижу затонувшую шхуну нашего врага, разбитую и зажатую между двумя скалами.

– А еще дальше?.. видишь вон ту черную точку?

– Теперь вижу; это пароход.

– Без сомнения, тот крейсер, что разыскивал шхуну.

– А что за маленькое облачко внезапно появилось над волнами?

– Очередной выстрел из пушки. Я или сильно ошибаюсь, или экипаж крейсера пытается попасть в судно, потерпевшее кораблекрушение.

– Ты уверен?

– А вот и доказательство…

Снаряд, прилетевший со стороны моря, действительно с ювелирной точностью обрушился на маленькое суденышко, разбил корму и одновременно высокую мачту, и та, подломившись у самого низа, тяжело упала на палубу.

– Теперь тебе понятно, каким образом мы очутились на свободе?

– Ну ты же сказал, что мы свободны благодаря выстрелу, не попавшему в цель…

– Скажи лучше, благодаря снаряду, перелетевшему через свою цель. И такой выстрел канониры сделали специально. Когда артиллеристы не уверены в расстоянии, отделяющем их от цели, они обычно делают два пробных выстрела: первый выпущенный снаряд перелетает цель, а другой до нее не долетает. И лишь третий снаряд летит прямо в точку. Как ты, полагаю, заметил, лепрозорий стоит как раз на одной линии с крейсером и разбитой шхуной.

– Значит, первый снаряд, посланный с крейсера, перелетел через свою цель…

– И помог нам достичь нашей цели!