Борода спящего казака. – Следствие ошибки проводника. – Неуемные пьяницы. – Три литра водки на человека. – Есаул и чукчи. – Выстрел. – Больше оружия, больше провизии. – Дипломатия бывшего начальника полиции. – Преследуемые пьяными казаками. – Олени. – В пятистах километрах от мыса Восточный. – Арктическая капуста и мороженая тюленина. – Нужде закон не писан. – «Вега»

Не сообщив путешественникам о своем плане, Чолом решил немедленно приступить к его выполнению: обойти все яранги и везде объяснить, что казаки явились второй раз собрать налог. Храбрый малый сказал своим хозяевам, что они должны терпеливо ждать его возвращения и приготовиться к любому развитию событий. Затем он совершенно бесшумно, так что даже снег не хрустел у него под ногами, вышел на улицу. Прежде всего он решил убедиться, как обстоят дела с санями, и, если они захвачены врагом, попытаться достать оттуда хотя бы оружие и патроны, что могло бы коренным образом изменить положение осажденных.

Он медленно подошел к навесу и в темноте попытался нащупать, что же перед ним. Звук, напоминавший ворчанье некстати разбуженного медведя, тотчас заставил его прервать поиски: он с опозданием понял, что пальцы его нащупали вовсе не мех, а густую бороду спящего казака. Казак протянул руку, схватил проводника и уже собрался поднять тревогу, когда Чолом, не утративший хладнокровия, решил взять дерзостью. Не пытаясь вырваться из сильных рук солдата, он тихим голосом произнес одно только слово:

–Аккамимыл!.. (водка).

Слово произвело поистине магическое действие, ибо жажда, обуревающая казаков при слове «водка», давно уже вошла в легенду.

– У тебя есть водка? – спросил солдат, радостно предвкушая неожиданное пиршество. – Давай, товарищ… давай ее сюда.

– Подожди… водка в нартах.

– А много там бутылок?

–Ии… ии… много, – ответил Чолом, бесподобно подражая человеку, охваченному неимоверной жаждой. – Может, даже мытлынклеккэн(целая сотня).

Казак просиял.

Как настоящий искушенный дипломат, Чолом мгновенно изменил свой план. Быстро разобрать мешки и ящики, сложенные в нарты, несмотря на темноту, для него не составило труда, поскольку он сам их и укладывал, так что извлечь оттуда хорошенький бочонок объемом примерно литров на сорок стало для него делом одной минуты. В восторге от такого объема вожделенного напитка, солдат схватил бочонок, прислонил его к саням, нашел губами деревянный кран и, устроившись на корточках, принялся жадно пить. Наконец он с сожалением оторвался от бочонка, закрыл кран и, прищелкнув языком, сказал проводнику:

– Ты хороший товарищ. Теперь твоя очередь.

Чолом также припал к бочонку, однако лишь притворился, что пьет, ибо сейчас обстоятельства никак не позволяли ему отведать его содержимое, от которого он в обычное время, без сомнения, не отказался бы. У казаков, несмотря на их обычную грубость, сердце доброе. Они привыкли все делить поровну, и если случай посылает кому-нибудь из них удачу, то он делит ее со всеми. Новый друг Чолома, разумеется, не мог отступить от неписаного закона и быстро разбудил двух своих товарищей, спавших тут же рядом, между оленями, и даже не подозревавших, как повезло их товарищу. Теперь выпили все вместе, потом немного передохнули и снова стали утолять жажду… и все это, разумеется, в полнейшей тишине.

Один из казаков высказал мысль, что их товарищи, те, кто разбрелись по стойбищу, наверняка тоже захотят приложиться к чудесному бочонку. Сказано – сделано, и он без промедления отправился искать остальных, чтобы привести их, соблюдая необходимые предосторожности, обусловленные присутствием начальника. Не прошло и четверти часа, как, удивительно ловко и бесшумно скользя по толстому снежному ковру, со всех сторон стали подходить черные тени и исчезать под навесом, где уже собралось немало пьяниц, а завораживающие ароматы сулили жаждущим обильное возлияние. Взвод прибыл в полном составе. Кроме начальника, разумеется. Измученный тяжелой пятидневной скачкой, тот крепко спал, закутавшись в меха.

Казаки, собравшиеся вместе отнюдь не ради шутки, обстоятельно, друг за другом, вливали в себя живительную влагу, впитывая ее как губка и поглощая столько жидкости, сколько позволяло дыхание. Если жажда их была неутолима, то и бочонок тоже казался совершенно бездонным. Так что глоток следовал за глотком, без перерыва, к великой радости пьянчуг, которые, возможно, впервые участвовали в подобном пиршестве. Результат неуемного пития не замедлил сказаться. Вскоре казаки, переполнившись водкой до самых пределов, почувствовали, как ноги у них подгибаются, а в глазах зарябило. Опьянение, как следствие безмерного поглощения спиртного, наступило буквально молниеносно. Люди служивые, имеющие за плечами немалый опыт потребления огненной воды, спешно соорудили ложе из толстого слоя мха, куда, когда ноги откажутся держать, можно будет упасть, не боясь закоченеть на морозе. Затем поглощение живительной влаги возобновилось и продолжалось до тех пор, пока не произошло невероятное: сосуд неожиданно опустел. Впрочем, как раз вовремя, ибо ни у кого уже не было духу упрекнуть его в этом. Силы покинули их практически одновременно. Казаки попадали друг на друга, словно карты из рухнувшего карточного домика, и вскоре все уже лежали вповалку и громко храпели. Звуки, издаваемые их носоглотками, сливались в один мощный храп, вполне способный конкурировать с дюжиной контрабасов.

Чолом, терпеливо ожидавший этого момента, не стал терять времени. Он вернулся в ярангу, где отдыхали два якута, его спутники, разбудил их и приказал запрячь по три оленя в каждые сани, освободить собак и тихо подъехать к яранге, где обретались путешественники. Он бы с удовольствием обошел все навесы, где стояли олени чукчей вместе с лошадьми казаков, чтобы отвязать их, но времени оставалось в обрез. Впрочем, водка, погрузившая солдат из взвода в сон, показалась ему достаточным подспорьем для выполнения его рискованного плана, к исполнению которого он приступил. Затем он явился к трем друзьям, сгоравшим от беспокойства, потому что он отсутствовал почти два часа. Шел первый час ночи.

– Хозяин, – сразу обратился Чолом к Алексею, – ты готов?

– К чему?

– К отъезду.

– Когда?

– Немедленно.

– Но сани?..

– Запряжены.

– А казаки?

Чолом засмеялся странным и беззвучным смехом, который, согласно утверждению Фенимора Купера, был отличительной особенностью Кожаного Чулка.

– Мертвы, – лаконично ответил он.

– Как, ты их убил? Несчастные!

– Нет, хозяин, их убила твоя водка. Они очнутся только завтра… а завтра мы уже будем далеко. Поехали! – командным тоном завершил он, откидывая занавеску.

Якуты тоже времени не теряли. Все нарты запряжены, олени готовы пуститься в путь. Трое молодых людей уже собрались занять свои привычные места, когда Алексею показалось, что он не узнаёт приготовленные ему нарты. Но когда он сказал об этом Чолому, ночную тишину прорезали громогласные крики:

– Стойте! Стойте! Буду стрелять!

Чолом, схватив наугад охапку мехов, бросил их на первые же нарты и прыгнул на сиденье. Жак, Алексей и Жюльен мгновенно последовали его примеру, и три упряжки рванулись вперед по снегу. Огненная вспышка пронзила мрак, раздался выстрел, и мимо ушей путешественников просвистела пуля. Они прибавили ходу.

Есаул, хотя и не предполагал, что отряд его может оказаться выведенным из строя, тем не менее не терял бдительности. Желая проследить, как казаки исполняют данный им приказ, он встал с постели и, чтобы взбодриться, решил совершить ночной обход, а заодно и осведомиться, чем заняты его люди, которых губернатор Нижнеколымска рекомендовал ему как лучших из лучших. Нетрудно себе представить, как он остолбенел и рассвирепел, обнаружив все посты оставленными, а казаков мертвецки пьяными и, подобно свиньям, храпящими вповалку возле пустого бочонка, откуда исходил аромат, не оставлявший никаких сомнений в его недавнем содержимом. Взъярившись, он накинулся на беспробудно спящих людей, раздавая пинки направо и налево, но ни один из пьянчуг даже не пошевелился.

Внезапно мозг его молнией пронзила мысль: это ловушка. Не став развивать свои догадки дальше, он оглянулся по сторонам и при свете далеких звезд увидел, как возле одной из хижин происходит какое-то движение.

– Моих казаков споили…

В этом были заинтересованы только приезжие, да и водка имелась только у них. Бегом бросившись к замеченным им людям, он сразу же узнал в них беглецов и, выхватив револьвер, выстрелил, к счастью ни в кого не попав. Выстрел привлек внимание нескольких чукчей, которые, потрясая копьями, выбежали из яранги.

«Ладно, – проговорил про себя есаул, мгновенно взяв себя в руки. – Не хватало еще, чтобы эти дикари набросились на меня! К счастью, у меня есть чем их задобрить».

– Дети мои, – без лишних слов воскликнул он, – послушайте меня!

Потом, словно догадавшись, какие дурные предчувствия могут возникнуть у хозяев стойбища относительно неожиданного прибытия солдат, он объяснил, что приехали они вовсе не затем, чтобы брать с них налог, а, наоборот, привезли подарки – огненную воду и даже монетки.

Желая доказать, что слова его не пустой звук, он подбежал к саням с провиантом, зажег фонарь и, посветив себе, извлек из них несколько безделушек, вызвавших неподдельный интерес. Потом он откупорил бутылку водки, вытащил из кармана горсть монет, из которых на севере любят делать амулеты и украшения, и, протянув их обступившим его аборигенам, произнес:

– Все это вам, дети мои. Это дары Белого царя… Сына Солнца.

Чукчи не верили ни глазам своим, ни ушам: такое проявление неслыханной щедрости со стороны загадочного Белого царя привело их в замешательство.

– Да, все это ваше, – продолжил есаул, – но только при одном условии. Вы немедленно – слышите: немедленно! – запряжете нарты, числом шесть, и поедете вместе со мной.

С каждой минутой толпа любопытствующих росла: повторяли слова есаула, оценивали подарки и обсуждали условия их получения. От прежней враждебности не осталось и следа, напротив, все были настроены исключительно дружелюбно. Умелый подход и подарки полностью склонили чукчей на сторону есаула. А дальше он объяснил, что незнакомцы, которых они на несколько дней приютили в своих домах, очень опасные люди, совершившие множество преступлений, а потому их надо догнать и наказать. Такой аргумент оказался наиболее убедительным, а когда обнаружилось, что путешественники бежали, подтверждая тем самым слова начальника полиции, последние сомнения рассеялись.

Желая поторопить чукчей, есаул решил без промедления выдать им задаток и приступил к раздаче подарков, что явно оказалось нелишним, ибо сани подготовили к отъезду в самый короткий срок. В большинстве своем чукчи очень медленно принимают решения, но уж если они решили, ничто не заставит их отступиться: им нипочем ни мороз, ни голод, ни расстояние, ни усталость; они упорно идут прямо к цели. Сумев преодолеть их нерешительность и тотчас подкрепив просьбу убедительными аргументами, есаул не оставил им времени для размышлений. И ему удалось добиться того, что уже через два часа после отъезда беглецов шесть нарт, запряженных тремя оленями каждые, выстроились перед навесом, где казаки все еще спали под действием алкоголя.

– Что ж, теперь очередь за этими проходимцами, – проговорил есаул, подкручивая седой ус. – Черт возьми! У моих пьяных свиней пробуждение окажется гораздо менее приятным, чем сон.

Он сделал знак чукчам, и те мгновенно подчинились полученному ранее приказу: быстро подняли спящих, завернули в меха и, словно негнущиеся бревна, попарно уложили в нарты.

– Отлично! У варнаков всего два часа форы, значит через сутки я их нагоню и схвачу. Они наверняка станут сопротивляться. Ну что ж, тем лучше! Мои пьянчуги будут драться как львы, ведь им же надо искупить свою вину. А теперь – вперед!

* * *

Вот уже три часа, как нарты беглецов мчались со скоростью метеора. Но неожиданно олени, не выказывавшие ни малейших признаков усталости, застыли как вкопанные, хотя якуты не давали им никакого сигнала. Остановка, которую Алексей предвидел, очень удивила обоих французов, впервые столкнувшихся с оленями в качестве ездовых животных.

– Ого! – воскликнул Жюльен. – Неужели пора делать остановку?

– Этого следовало ожидать. Дело в том, что с максимальной скоростью олени могут бежать несколько дней, но при условии, что они регулярно останавливаются, чтобы поесть. Без остановки же они могут бежать только три часа подряд. Потом они сами прекращают бег и, отыскав под снегом мох и лишайники, принимаются их жевать. Чтобы поесть и отдохнуть им достаточно часа, затем они снова помчатся галопом, но через три часа опять остановятся.

– А нельзя ли как-нибудь сократить остановки?

– Увы, никак нельзя. Когда наступает время отдыха, проще убить их, чем заставить двигаться дальше. Однако не стоит беспокоиться. Эти бесстрашные животные, более выносливые, чем собаки, могут бежать по восемнадцать часов в сутки, так что вы устанете гораздо быстрее, чем они.

– Тогда давайте оглядимся и определим, где мы. Благодаря удачной мысли нашего доблестного Чолома мы свободны, хотя пока еще относительно. Как вы считаете, сколько еще времени нам понадобится, чтобы добраться до Берингова пролива?

– Если наши подсчеты верны, стойбище, откуда мы бежали, расположено примерно в пятистах километрах от мыса Восточный.

– Дьявольщина! Так далеко!

– Олени – отличные бегуны. Обычно они передвигаются со скоростью примерно четырнадцать километров в час, а значит, проделать такое расстояние они смогут за сорок шесть часов, с учетом остановок.

– Весьма досадно мчаться два дня и две ночи, зная, что по пятам за тобой гонится негодяй-есаул, и даже не попытаться подпалить ему усы.

– Не преувеличивайте его возможностей. Совершенно очевидно, в том состоянии, в каком Чолом оставил его людей, мы опережаем его на несколько часов. Даже если предположить, что он ухитрился не потерять времени, он смог броситься за нами в погоню только на оленях. Иными словами, его упряжки будут регулярно останавливаться ровно на то же время, что и наши.

– Нельзя ли как-нибудь увеличить скорость и ехать быстрее чем четырнадцать километров в час?

– Можно, но только после того, как наши олени проделают как минимум половину пути, ибо мы рискуем загнать их.

– Кстати, как там наше оружие и наша провизия?.. Я вспомнил, что, отъезжая, вы сказали, что это не наши сани.

– И оказался прав. То ли каюры не поняли распоряжений Чолома, то ли, не сумев найти наши нарты, они запрягли свои собственные.

– Так что наше снаряжение…

– Осталось в деревне. Чолом уже обследовал наши запасы. Негусто. У нас нет ни чая, ни сахара, ни консервов, ни водки, ни сухарей.

– Значит, скоро наступит голод.

– Не совсем. У меня в санях есть примерно сорок килограммов мяса тюленя и несколько мешков со своего рода местной кислой капустой, которую чукчи едят вместо хлеба[27].

– Ну, с этим мы с голоду не умрем, хотя сырое мороженое мясо тюленя и не столь аппетитно, как жаркое из косули.

– Естественно, наши карабины тоже остались в стойбище.

– Увы! Теперь в нашем арсенале только револьверы.

– В путь, друзья мои… Олени завершили трапезу, так что не стоит терять времени. Потом, когда окончательно проголодаемся, мы опробуем новое для нас блюдо – ломтики мороженой тюленины.

Олени снова резво помчались вперед. Сытые, запряженные в полупустые нарты, они радостно бежали, подбадриваемые криками каюров, которые, по примеру русских ямщиков, называли их уменьшительными именами птиц и подгоняли громкими гортанными криками.

Несмотря на довольно быструю езду, время тянулось ужасно медленно, а для Жака и Жюльена, теперь ехавших отдельно, каждый со своим каюром, управляющим оленями, эти неторопливые часы становились совершенно невыносимы, ибо друзья лишись возможности постоянно обмениваться мыслями.

…Прошло двадцать шесть часов, но олени не только не снижали скорости, но, наоборот, увеличивали ее. Не будем подробно расписывать трудности, которые пришлось пережить нашим друзьям во время долгого переезда. Упомянем только мороз, щипавший лицо, и борьбу с постоянной вялостью, когда приходилось выскакивать из саней и несколько минут бежать рядом, чтобы встряхнуться. А вынужденное проглатывание кусочков тюленины, согласно образному выражению Жака, вызывало у него ощущение, будто он ест «жареные кусочки льда в соусе из снега».

Однако нужде закон не писан. Беглецы, сами того не подозревая, пересекли последние реки азиатского континента, Амгуэму и Ванкарем, застывшие под саваном из снега. По их подсчетам, они находились где-то поблизости от Колючинской губы, немного ниже той точки, где ее пересекает полярный круг. К несчастью, вот уже несколько часов, как на тундру опустился густой туман, и Чолом больше не видел поставленных чукчами вешек, которыми они во время своих кочевий указывают путь. Тогда на помощь интуиции сына природы пришел компас.

Время от времени раздавался какой-то треск, словно в тумане кто-то стрелял из пушки. Хотя Жюльен наполовину замерз, а его желудок вопиял от голода, он нашел в себе силы пошутить.

– Эй, Жак! – позвал он друга. – Под нами море. Мы, дорогой мой, сошли с «оленьего пола». Так что позволь мне хотя бы раз послать проклятие твоей морской болезни, напомнив тебе, что, если бы мы сели на пакетбот, отплывавший первого октября, мы бы уже четыре месяца как прохлаждались на фазенде Жаккари-Мирим, в легких рубашках, лежа в гамаках и обмахиваясь веером!

– Все, что угодно, только не морская болезнь! – ответил молодой человек сквозь ледышки, свисавшие с его бороды.

Когда Жюльен уже намеревался ответить очередной шуткой, друзья услышали, как Алексей, ехавший, по обыкновению, во главе каравана, издал громкий удивленный вскрик. Внезапно пелена тумана разорвалась, и впереди, менее чем в ста метрах от путешественников, показались изящные контуры корабля, превосходного трехмачтового судна, чей темный корпус четко выделялся среди снегов.

– Корабль, друзья мои!.. корабль!..

Охваченные безумной радостью, оба француза орали во всю глотку словно сумасшедшие.

– Корабль!.. Мы спасены!

В тот же момент олени резко остановились у кормы вмерзшего в лед судна, и предоставляю вам самим вообразить, какие чувства обуревали беглецов, когда на борту они прочли выбитое золотыми буквами название корабля: «Вега».