Арктический город. – Ярмарка в Заполярье. – Русские и чукчи. – В ночь перед ярмаркой. – Неописуемая суета. – Тайна и инкогнито. – Искуситель. – Огненная вода. – Алкогольный угар. – Закрытие меховой ярмарки. – Взвод казаков и их начальник. – Любитель огненной воды. – По тундре. – Стойбище чукчей. – Северное сияние. – И снова томский исправник

Нижнеколымск, столица обширного уезда, не изобилующего населением, но с огромной территорией, расположен недалеко от устья Колымы и является последним русским поселением на северо-востоке Сибири. Несмотря на всю свою важность, еще более возросшую по причине недавно основанного поселения ссыльных, Нижнеколымск представляет собой невзрачный поселок, состоящий из юрт и жалких хижин, где влачат существование полторы тысячи каторжников и три или четыре сотни казаков, представляющих здешнюю военную силу. Из этого безотрадного арктического селения, девять месяцев утопающего в снегу и столь же отличного от Якутска, как Якутск от Петербурга, выезжают казаки и едут до Берингова пролива и до Анадырского залива к чукчам, юкагирам и корякам, чтобы собрать с них налоги. Какую бы скудную жизнь ни вели эти бедняги, которым неумолимая природа очень скупо отпустила необходимые для существования средства, они обязаны платить «белому царю, сыну Солнца» подушную подать в размере восьми-девяти франков в год с человека и которую чаще всего отдают мехами. Несмотря на очевидную скромность суммы, налог тяжким бременем ложится на людей, вынужденных сидеть на диете из рыбы и мороженой оленины. А если вдруг по весне рыба не поднимется вверх по рекам на нерест, а по осени стада диких оленей не перейдут по тундре на новые пастбища, люди начинают отчаянно голодать. Поэтому неудивительно, что они уклоняются от уплаты подати, и казакам приходится долго разъезжать по сибирскому бездорожью, чтобы ее собрать. Сила всегда побеждает, но какой ценой! Сколько на безлюдных сибирских просторах погибло лошадей и замерзло людей! Неужели сумма податей превосходит расходы на их сборы? Очень сомнительно. Впрочем, об этом мало кто думает, главное, чтобы принцип оставался непоколебим.

И кто может поверить, что в этом затерянном уголке земного шара, где страдают отчаявшиеся и прозябают как свободные, так и живущие в неволе существа, чья жизнь целиком состоит из всех возможных человеческих несчастий, каждый год наступает несколько дней безудержного веселья. На первой неделе февраля в Островной крепости, построенной в двухстах пятидесяти километрах от Нижнеколымска, на одном из островов Малого Анюя, проходит крупная местная ярмарка, куда съезжаются русские купцы и чукчи со всех концов Восточной Сибири и даже с другого берега Берингова пролива, с территории Аляски, бывшей еще недавно Русской Америкой.

На острове, где проходит ярмарка, называемая Нижнеколымской, стоят полуразвалившаяся часовня и три десятка юрт, расположившихся вокруг крепости, или, иначе, острога. Эта постройка с неприветливым названием представляет собой место, обнесенное забором, над единственными воротами которого высится башня. В центре острога находятся деревянные административные строения. Там проживает комендант, которому поручено обеспечивать порядок и препятствовать лихоимству, иначе говоря, решать дела в пользу торговцев из Якутска в ущерб коренным жителям. Аборигены в основном охотно соглашаются с решениями коменданта, у которого для поддержания дисциплины имеется всего лишь три десятка казаков, которых по случаю ярмарки вызывают из гарнизона Нижнеколымска.

Сегодня Островной острог шумел и бурлил: завтра, 6 февраля 1879 года, должна была открыться ежегодная ярмарка. Русские и чукчи заняли свои места. Русские купцы приехали с запада в санях, нагруженных товарами для обмена и запряженных либо оленями, либо лошадьми, поскольку Якутск и Нижнеколымск связаны почтовым трактом со множеством станций, где можно сменить лошадей. Коренные обитатели здешних мест прибыли из тундры и с северо-восточного нагорья на нартах, запряженных оленями или собаками.

Огромные расстояния, преодолеваемые коренными жителями, желающими попасть на ярмарку, поистине поражают. Чукчи выступают единственными торговыми посредниками между русскими и народностями крайнего севера Америки. Когда начинается ледоход, они бросают охоту и, перестав надеяться на непостоянную охотничью удачу, полагаются на надежную выгоду, извлекаемую из торговли. Они загружают в байдары – большие лодки, обтянутые оленьими или тюленьими шкурами, – закупленные в России табак, железо и изделия из стекла, а когда вскрывается лед, плывут от мыса Восточный через Берингов пролив, чтобы доставить товары на американский континент. В обмен они берут шкуры серебристо-черных и черно-бурых лисиц, песцов, куниц, выдр, бобров, медведей и росомах, а также моржовый клык, выменивая его у эскимосов. Совершив сделку, они возвращаются на азиатский континент и начинают готовиться к предстоящей ярмарке: прибавляют к добытым товарам китовые ребра для изготовления полозьев, сумки из моржовой кожи и множество предметов одежды из оленьих шкур, пользующихся большим спросом. А затем вместе с женами, детьми, стадами оленей, собаками и ярангами, которые легко сложить и перенести в иное место, направляются на Нижнеколымскую ярмарку. Подобная поездка больше напоминает переселение.

Так как у чукчей обычно довольно много оленей, поскольку их мясо зачастую является для них единственной пищей, спасающей их от голода, им приходится ехать через местности, где много ягеля, чтобы олени могли кормиться. По бесплодной степи они едут только в том случае, если им удается загрузить в сани достаточно корма и для стада, и для ездовых оленей. Из-за того что постоянно приходится выбирать кружные пути и делать продолжительные остановки, время нахождения в дороге значительно увеличивается. Впрочем, чукчей это нисколько не беспокоит. После ярмарки они той же дорогой поедут обратно, а на ярмарку на будущий год приедут другие. Столь деятельная кочевая жизнь, на первый взгляд кажущаяся несовместимой с вечной мерзлотой и суровым климатом, тем не менее обладает для них особой привлекательностью. Им до такой степени нравится кочевая жизнь, что, даже когда они устраивают стойбище в тундре, чтобы выпасать своих оленей, только кажется, что они сидят на месте. Они разъезжают по ледяной степи, со всей страстью предаются охоте и благодаря постоянному движению поддерживают себя в форме.

На сегодня приготовления к ярмарке завершились.

Чтобы разместить всех прибывших на ярмарку, хижин, что разбросаны вокруг Островного острога, явно недостаточно, и русские купцы, а их обычно приезжает больше сотни, устраиваются в палатках из оленьих шкур или даже в собственных санях, в которых привезли товар. Чукчи же, которых собирается до пяти сотен, обустраивают свои стоянки рядом на крошечном острове. И как писал Матюшкин, один из спутников адмирала Врангеля, эти ярмарочные стойбища весьма живописны; впрочем, в наши дни картина нисколько не изменилась.

Особенно яркое зрелище можно увидеть вечером, когда ночная мгла постепенно окутывает жалкие хижины, прежде погребенные под снегом, а теперь впопыхах расчищенные. Среди них, протаптывая дорожки, перемещается разный люд, что в этом негостеприимном краю кажется чем-то совершенно невероятным, и тот, кто впервые видит это зрелище, не устает удивляться. К темно-синему небу, где мерцают остроконечные звезды, из труб возносятся столбы рыжеватого дыма. Вдалеке горят большие, словно пожар, костры, озаряющие своими отблесками многочисленные сани, где, закутавшись в меха, ночуют их владельцы. А на горизонте небесный свод, словно ярчайшее полотно, вспыхивает то красным, то зеленым светом северного сияния, а потом рассыпается дождем изумрудов и рубинов.

Захватывающее природное зрелище сопровождается различными звуками. Издалека доносится загадочный перестук: то звонкий, то приглушенный, то быстрый, то медленный. Это звучит бубен шамана чукчей. Временами до ушей, оглушенных стуком, долетает жалобное монотонное пение. Наверняка какой-нибудь сибиряк затянул грустную народную песню, жалобную, унылую, безотрадную и совершенно естественную для того, кто живет под серым свинцовым небом и каждый день видит перед собой пустынные ледяные равнины. Порой раздается оглушительный вой нескольких сот собак, он перекрывает все остальные звуки и кажется звонким от мороза, который в это время доходит до тридцати градусов ниже нуля.

Наконец ночь проходит и начинается день, когда открывается ярмарка.

С раннего утра русские купцы и вожди кочевников, созванные комендантом, собираются в остроге выслушать чтение правил и прийти к общему соглашению о ценах на товары. После долгих споров решают, что шестнадцать лисьих шкур и двадцать шкурок куницы будут стоить столько же, сколько два пуда[24] табака. Теперь при расчетах следует исходить из этого эквивалента. Здесь же купцы уплачивают небольшой налог, затем поп прочитывает молитву, и тотчас над вершиной крепостной башни взвивается флажок. Каждый купец идет на свое место, к своему прилавку, где, словно в лавке старьевщика, выставлены вперемешку самые разные товары. Одновременно на торжище приезжают на нагруженных санях чукчи, вооруженные кто копьями, кто луками и стрелами, а кто даже и ружьем, которое, как правило, не стреляет, и выстраиваются полукругом. Как только все торговцы в сборе, толпа покупателей, топчущаяся на замерзшей земле, с нетерпением ждет, когда колокол на башне острога даст сигнал к началу торгов.

Тем временем какой-то тип, с головы до ног закутанный в енотовую шубу, принялся бродить вокруг русских купцов, внимательно вглядываясь в лицо каждого. Он явно не имел никакого отношения к торговле, ибо у него не было ни саней, ни товара. Так что не исключено, что длинная широкая шуба скрывала мундир какого-нибудь важного инспектора или чиновника.

Однако это предположение, похоже, не оправдывалось, потому что купцы при виде неизвестно откуда явившегося пришельца сначала почуяли в нем конкурента и осыпали градом насмешек далеко не самого изысканного вкуса. Но под шквалом соленых шуточек он остался по-прежнему невозмутим. Так что для того, кто знаком с надменным нравом русских чиновников, сразу стало ясно, что незнакомец не является должностным лицом, ибо в противном случае он бы уже давно проявил свое высокомерие и спесь. Впрочем, вскоре у купцов нашлись более интересные занятия, нежели выяснять личность невесть откуда взявшегося персонажа.

Раздались звучные удары колокола.

Многоголосое «ура!» перекрыло звон металла. И шумная толпа зрителей обоего пола и всевозможных возрастов – сибиряки большей частью привезли с собой семьи – бурным потоком ринулась к полукругу, где ожидали чукчи с гружеными санями.

Нет ничего более занимательного, чем смотреть на бойких русских купцов, которые, опасаясь, что их опередят, торопятся, толкаются и, прикрепив к поясу ножи, топоры, трубки и кисеты с табаком и держа над головой железные котелки и самовары, что, сталкиваясь друг с другом, издают звук подобно звону цимбал, отправляются зазывать покупателей. Превратившись в передвижной базар, они суетятся, звенят железом и перебегают от одних нарт к другим, стараясь привлечь внимание чукчей и возбудить их вожделение. Нашего незнакомца, попавшего в водоворот человеческих волн, оглушенного людскими криками, бренчанием металлической утвари и грохотом инструментов, тормошили здесь, дергали там, толкали от одних саней к другим, и все его усилия пробиться сквозь толпу оказывались тщетными. Обратившись к чукчам, он задал им несколько вопросов, которые те выслушали с бесстрастием добрых малых, вырезанных из ледяной глыбы. Он еще раз повторил свои вопросы, и снова безуспешно. Казалось, что кочевники арктических земель говорили: чего он от нас хочет? У него нет ни скобяных товаров, ни стеклянных бус… Слушая его, мы только теряем время. Теснимый со всех сторон, неизвестный все же нашел волшебные слова, чтобы его выслушали. Высмотрев вождя, он быстро прошептал ему на ухо:

– Я дам тебе огненной воды.

Вождь благосклонно встретил эти слова.

– Не обманешь? – спросил он в ответ.

– Нет. Приходи сегодня вечером в крепость.

– Хорошо. Я принесу мои самые лучшие шкуры росомахи и отличные лисьи шкуры.

– Не нужно шкур. Мне не нужны меха. Приходи, как договорились, и ты получишь огненную воду для себя и для всех, с кем ты живешь в яранге.

Хотя продавать водку запрещено, желающие обойти запрет находятся и среди покупателей, и среди продавцов. Когда несчастный чукча выпивает стакан жидкости, называемой на его образном языке огненной водой, его начинает тянуть к ней, он буквально теряет разум, и, как сказал адмирал Врангель, за два литра поддельной водки, стоящей несколько рублей в Якутске, он готов отдать шкуру чернобурой лисы, стоящую в сто раз больше.

Без сомнения довольный тем, как все устроилось, наш незнакомец попытался пробраться сквозь гомонящую толпу, преграждавшую путь к выходу. Не сумев выбраться, он решил смешаться с толпой, двигаться по течению и наблюдать за лихорадочно заключаемыми сделками в ожидании, когда перед ним промелькнет просвет. Определение «лихорадочно» нисколько не преувеличено. Порой случается, что человек, попытавшись обогнать толпу, падает в снег, однако темп тех, кто идет за ним, его падение нисколько не замедляет. Упавшего топчут ногами, он теряет рукавицы и шапку, а шуба его превращается в клочья. Однако ему все равно. Здесь как в Америке: time is money, время – деньги. И он в один миг вскакивает и с голыми руками и без шапки, хотя на улице минут тридцать пять, опять устремляется привлекать покупателей и думает только о том, как бы наверстать упущенное время, а значит, и выгоду.

Лихорадочная суета русских чрезвычайно контрастирует с невозмутимостью чукчей. Бесстрастные и молчаливые, они стоят, опираясь на копья, и, глядя на бушующее вокруг половодье чувств, довольствуются тем, что утвердительно или отрицательно качают головой в знак заключения сделки или отказа он нее.

Продавец огненной воды, признав невозможность пробиться сквозь тесные суматошные ряды негоциантов, высмотрел наконец своего знакомца-вождя и получил у него разрешение пройти через заднюю дверь его лавки, иначе говоря, между двумя нартами, груженными мехами. Через пару минут он уже оказался за пределами ярмарочной суеты и вернулся в крепость. Устроившись в предоставленной ему комнате по-домашнему, с большой кружкой чая, он с удовлетворенным видом потирал руки как человек, для которого день прошел не зря.

С наступлением вечера лихорадочная купля-продажа хотя и не прекратилась, но пошла на спад. Чукча, соблазненный неизвестным, не собирался пропускать назначенную ему встречу. Прикрыв свою торговлю, он решительно вошел в крепость и наткнулся на незнакомца; несмотря на сильный мороз, тот вот уже четверть часа как вышел на улицу и ждал гостя. И оба, один за другим, вошли в жарко натопленную комнату.

Таинственная беседа шла долго, никак не меньше часа. Однако можно предположить, что сибирский дикарь далеко не все время разговаривал с собеседником, ибо, когда он вышел и направился к своему шатру, следы его, выписывавшие на протяжении всего пути замысловатые фигуры, свидетельствовали, что он выпил немало предательской огненной воды. И с этого времени – то ли потому, что он удовлетворил свое любопытство, то ли потому, что опасался снова оказаться зажатым в толпе, – незнакомец закрылся у себя и больше не покидал острога. А так как он всего раз появился на ярмарке и быстро исчез, о нем вскоре все забыли. У каждого, черт возьми, и без него дел хватало!

Всю следующую неделю чукча, похоже, не вспоминал о подвернувшейся ему возможности приложиться к бутылке и заботился только о том, как бы выгоднее продать свои товары. Сделки совершались ко всеобщему удовольствию. Все, что привезли на нартах аборигены, перекочевало в сани купцов, а содержимое саней купцов – в нарты. До закрытия ярмарки оставалось несколько часов.

Купцы, торопясь добраться до своих торговых домов, чтобы поскорее отправить меха на продажу в Европу, один за другим срывались с места, держа курс на западные губернии, в то время как обитатели ледяных степей, как всегда невозмутимые, терпеливо ожидали закрытия ярмарки, чтобы тронуться в обратный путь. Наконец флаг ярмарки пополз вниз по флагштоку и раздался удар колокола.

Словно дождавшись именно этого сигнала, незнакомец, закутанный, как и при первом своем появлении, в енотовую шубу, быстро покинул свое убежище и вышел во двор крепости. Там его уже ждал взвод из двенадцати вооруженных до зубов казаков на маленьких лошадках, которые, несмотря на мороз, нетерпеливо били копытами снег и с веселым ржанием покусывали удила. Незнакомец бросил удовлетворенный взгляд на свое войско, потом проворно вскочил на подведенную ему солдатом лошадь, вдел ноги в выложенные войлоком стремена и скомандовал:

– Вперед!

Казаки выезжали шеренгой по двое, за ними следовали двое саней, нагруженных, скорее всего, съестными припасами. Каждые сани везла упряжка из трех оленей. Покинув крепость, взвод под началом незнакомца, вместо того чтобы направиться по дороге в Нижнеколымск, решительно свернул направо и поехал вверх по течению Анюя, явно держа путь в восточном направлении. Всадники ехали мелкой рысью и примерно через два километра нагнали нарты, запряженные великолепной собачьей упряжкой, которой лениво правил чукча – поклонник огненной воды. При виде того, кто на прошлой неделе снабдил его любимым напитком, кочевник расплылся в улыбке.

–Кэтам аккамимыл (дай водки), – без лишних слов произнес он на своем гортанном языке.

– Как, тыинна мигучи (свое уже выпил)!

–Этшиги (давай еще)!

– Погоди,кальтакалгин (братец), не торопись, давай для начала отъедем подальше, – продолжил незнакомец, похоже знавший довольно хорошо чукотский язык.

Но чукча, своенравный, как любой дикарь, стоял на своем.

Пришлось откупорить бутылку водки, из которой чукча сделал большой глоток, к великому возмущению казаков, каждый из которых в душе возмущался подобной щедростью, ибо она относилась не к нему.

– А теперь слушай меня. Я дам тебекликкин (двадцать) бутылок огненной воды при условии, что ты проведешь нас туда, но получишь ты их, только когда мы туда доедем. По дороге ты будешь получать водку утром и вечером. Но не больше. Договорились?

–Ии… ии (да… да), тейгег-ярким (я доволен).

– А вы, – продолжил он, обращаясь к казакам, – помните наш уговор: двойная порция провианта и водки, двойное жалованье, чай и табак без ограничения и денежное вознаграждение по возвращении. Нам предстоит проехать немногим более четырехсот верст, и преодолеть их необходимо за четыре дня. Если кто-то отстанет, тем хуже для него.

Этот чертов тип, с его резкой, не терпящей возражений интонацией, явно умел не только командовать, но и находить аргументы, с которыми казаки не могли не согласиться. Водка, чай, табак, да еще и награда в звонкой монете! Подобная щедрость могла заставить, не слезая с седла, проехать всю Сибирь. Так что передвигались они с достойной удивления скоростью, хотя безумная мысль о том, чтобы в столь морозное время мчаться по обледенелой тундре, вряд ли могла прийти в голову простым солдатам. Но начальник был готов не только платить, но и разделять с ними все тяготы подобной скачки. Следуя непосредственно за чукчей, который прокладывал дорогу на нартах, запряженных собаками, нечувствительный к ледяному ветру тундры, он неустанно волновался о состоянии людей и лошадей, внимательно приглядывался к малейшим неровностям дороги. Он заботился о качестве и количестве пищи, распределяемой строго по справедливости, словом, был душой отряда, вызывая у солдат доверие и вселяя в них энергию.

Отряд во весь дух промчался по берегу Малого Анюя до самого его истока, скрытого в горах Станового хребта, там, где хребет заходит за полярный круг и, разделяясь на два отрога, сворачивает к Анадырскому заливу. Вечером второго дня они пересекли реку Бараниху и, остановившись под скалой на ночевку, разожгли, как и в предыдущую ночь, костер из плавника, единственного топлива, которое можно найти в тундре. На третий день они вышли к реке Чаун и сделали остановку на восточном берегу. На четвертый день пересекли еще несколько рек, миновали верховья Экиатапа, и, проехав еще километров пятнадцать, примерно в десять вечера, чукча негромко воскликнул:

–Хвелья!.. ноткан вуйву!.. (Стой!.. вон стойбище.)

В бледном свете звезд начальник отряда действительно увидел несколько округлых заснеженных холмов, стоящих довольно далеко друг от друга; издалека их вполне можно было принять за рельеф местности. Скорее всего, это и были именно те хижины, где несчастные жители арктических земель коротали бесконечные часы полярной ночи.

Внезапно, благодаря явлению, часто случающемуся здесь в это время года, он сам сумел в этом убедиться. В небе неожиданно появились два ярких вертикальных луча, один на востоке, а другой на западе. Лучи незамедлительно изогнулись, словно вершины их притягивало друг к другу, и образовали над горизонтом огромную арку, проходящую через зенит, быстро превратившуюся в свесившийся с неба длинный пурпурный занавес, который, словно под действием дыхания кого-то невидимого, заколыхался над землей. И тогда в той стороне, где находится магнитный полюс, заполыхало пламя света, мгновенно залившее окрестности, и все, что находилось на земле, внезапно обрело на удивление четкие контуры, в то время как созвездия постепенно исчезали, словно погружаясь в кровавое зарево. Гигантский плещущий занавес струился неописуемыми разноцветными огнями, изменчивыми и непостоянными, словно пиротехнические ракеты для фейерверка, и сверкавшими, словно самоцветы в лучах электрического света. Со всех сторон загорались огненные сполохи и, достигнув зенита, медленно рассыпались мерцающим дождем…

Казаки и их начальник, как люди практичные и пресыщенные несравненной роскошью этого метеорологического явления, видели в представшем перед их глазами северном сиянии лишь средство, с помощью которого можно быстро осмотреть местность. И немедленно обнаружили, что прямо напротив находится обширный шалаш в форме ротонды, наполовину засыпанный снегом; над его вершиной вился дым, источавший тошнотворный запах прогорклого жира.

Служившая дверью узкая занавеска из оленьей шкуры была наполовину откинута, и оттуда выглядывали две любопытные головы в больших капюшонах; похоже, они наблюдали за равниной, освещенной ярко, как в самый светлый день. При виде застывшего в нескольких шагах взвода казаков, головы тотчас исчезли, а занавеска задернулась. Затем внутри кто-то негромко, чтобы не слышали снаружи, с неописуемой ненавистью произнес:

– Вот дьявольщина!.. Казаки… А с ними бывший исправник из Томска!..