Что стало с томским исправником после промаха капитана Еменова. – Чиновная иерархия. – Есаул и предписания. – Допрос среди снегов. – Жюльен не оказывает почтения властям. – Угрозы. – Федор и есаул. – Замешательство. – «Исправник из Томска Алексей Богданов!..» – Племянник полковника Михайлова. – Первый выстрел. – Есаул в роли пленника. – Еда для собак. – Вне закона. – Вперед. – Сибирские собаки. – Еще тысяча шестьсот километров

Не только капитан Еменов пострадал за ущерб, нанесенный французам в Ишиме. Исправник – начальник полиции Томска – совершил ошибку первым и также был сурово наказан генерал-губернатором. Как только Жюльен де Клене и Жак Арно в сопровождении полковника Пржевальского уехали, исправника, лишенного своих грозных полномочий, немедленно отправили в самую глубинку Восточной Сибири в качестве скромного государственного чиновника низшего ранга.

Приняв во внимание большую выслугу лет, губернатор не посадил его в тюрьму, но этим и ограничилась его милость. Поэтому, уезжая, исправник не представлял, сможет ли он когда-нибудь вернуться из той глухомани, куда его сослали. Длительность подобного рода опалы, которой сейчас государственных служащих подвергают гораздо реже, чем во времена правления императора Николая, зависела от покорности впавшего в немилость, от его рвения и услуг, которые, при удобном случае, он мог оказать высшему начальству. Поэтому все опальные государственные служащие, которых, скорее, следует называть осужденными, всеми способами пытались вернуть себе расположение властей и прежние должности. Но томский исправник имел все основания пенять на случай, на который беспрерывно уповают разжалованные чиновники, ибо его, изгнанного из губернской столицы, отправили командовать затерянным на окраинах Якутии острогом, основанным возле истоков Индигирки. Отправившись к месту нового назначения через несколько часов после отъезда французов и адъютанта генерал-губернатора, он догнал их в Иркутске, а пока они пребывали в столице Восточной Сибири, обогнал их. Немедленно выехав в Якутск – ему запретили любые остановки, – он ехал впереди путешественников, следовавших по дороге на Оймякон уже в сопровождении Федора Ловатина, и после неуемной скачки прибыл в острог, новое место своей вынужденной службы.

Нетрудно представить, насколько отвратительно ощущал себя человек, некогда наделенный грозными властными полномочиями и внезапно сброшенный на самую нижнюю ступень чиновной иерархии. Новоявленному есаулу теперь предстояло командовать лишь малочисленным сторожевым отрядом казаков, и он начисто лишился добродушия и снисходительности. Снедаемый бурной активностью, он постоянно разъезжал по горам и долам, не зная усталости и не обращая внимания на суровые морозы. С первых дней своего прибытия он с рвением полицейской ищейки, потерявшей след, искал, куда бы применить свою энергию, позволявшую ему забывать о моральных страданиях. И когда к нему явился проводник-якут по имени Чолом, тот не только развлек его, но и навел на мысль попортить нервы праздношатающимся французам, невольно ставшим причиной его ссылки. Согласно предписаниям, ему следовало дать им лошадей и сани, но эти же самые предписания требовали, чтобы они предъявили ему свои паспорта. А так как с французами произошел несчастный случай, причем довольно далеко от острога, он решил сыграть с ними злую шутку, арестовав их проводника и заставив, таким образом, пройти в условиях полярной зимы пять прогонов пешком. Но проводник, сущий дикарь, вместо того чтобы сидеть в караульне и страдать, сумел бежать, а значит, уйти от того, что есаул называл «своим правосудием».

Совершив взлом, якут бежал, но побег со взломом вполне подпадал под определение серьезного преступления. Так как проступок был совершен, когда якут находился на службе у французов, следовательно, хозяева его в определенной мере должны нести за него ответственность. И есаул решил отомстить, пусть даже самым подлым образом. Впрочем, как знать? Преступники – а ему нравилось так их называть, – возможно, отягчат свое положение, словом или жестом дав понять, что они отказываются подчиниться, и тогда он с легкостью спровоцирует их на настоящее сопротивление.

Приказав маленькому отряду стеречь дорогу, сам он во главе казачьего патруля поскакал на поиски, изъездил все окрестности и наконец увидел четверо нарт, которые, расположившись цепочкой, собирались тронуться в путь.

– Остановитесь!.. Именем закона!.. – громогласно воскликнул он.

– Остановитесь… собственно, мы и так стоим, – насмешливо улыбаясь, ответил Жюльен. – Чтобы исполнить ваше приказание, нам надо сначала тронуться с места.

Есаул закусил губу, однако не унялся:

– Кто вы такие?

– Люди, которые спешат. А вы?

– Отвечайте, когда вас спрашивают!

– А я и отвечаю. Хотите знать подробнее – спрашивайте конкретнее.

– Куда вы едете?

– Об этом знают все, от Парижа до Якутска. Мы едем в Бразилию.

К удивлению Жюльена, есаул даже глазом не моргнул и прежним тоном продолжил допрос:

– У вас есть документы?

– Целая кипа. Письма их превосходительств губернаторов обоих сибирских генерал-губернаторств, письма нашего посланника, письмо английского министра, паспорта проштемпелеванные, завизированные, с рекомендациями…

– Вы обязаны мне их показать.

– С удовольствием.

Жюльен, который после падения саней в русло Хандыги всегда носил с собой все важные документы, достал из внутреннего кармана паспорта и протянул их есаулу. Тот же, до сих пор не получивший возможности ни в чем обвинить своего собеседника, разве что в ироничном тоне, однако, учитывая обстановку, вполне в пределах допустимого, принялся медленно листать предъявленные бумаги.

– Хотел бы вам заметить, месье есаул, – продолжил Жюльен, – что мороз крепчает и мне становится прохладно. Я стою по колено в снегу, а потому буду вам признателен, если вы наконец завершите все формальности, явно противоречащие теперешнему холоду, дабы я мог вернуться к себе в сани и закутаться в меховую полость.

– Я же должен знать, – также насмешливым тоном ответил есаул, – соответствуют ли ваши приметы тем, что указаны в предъявленных мне паспортах. А так как я не силен во французском, мне для этого требуется время.

– Полноте! Вы клевещете на себя; я знаю немало уроженцев Франции, которых вы можете заткнуть за пояс вашей отличной французской речью.

– А поскольку ваши шубы, меховые шапки и башлыки мешают мне разглядеть вас, – продолжил есаул, – мне было бы особенно приятно, если бы вы их сняли, дабы я как следует вгляделся в ваши лица.

Жюльен нахмурился, затем, после минутного размышления, громко расхохотался в ответ на столь непомерное требование.

– Вам смешно? Знайте, будь вы хоть трижды французом, я сумею заставить вас подчиниться.

– Что ж, попробуйте.

– Я в своем праве. И в случае необходимости могу применить силу.

– Истинно могучая сила – четыре оборванных жандарма!

– За этими четырьмя стоит вся Россия. Не забывайте этого.

– Ба! Россия далеко!

– Наверное, вы забыли, что, сколь ни скромна моя должность, я представляю здесь императора.

– Это необычайно лестно для его величества. Во всяком случае, если бы император оказался сейчас на вашем месте, он не стал бы принуждать меня простудиться или получить обморожение. Полагаю, вы удовлетворены? Закончили свое занимательное чтение?

Видя, что он больше ничего не добьется от человека, которого не испугали его выспренние речи, есаул что-то пробурчал сквозь зубы и взял паспорт Федора Ловатина. Этот, будучи русским и простым торговцем, наверняка не столь дерзок на язык. Есаул надеялся с лихвой вернуть ему все булавочные уколы, нанесенные его самолюбию надменным французом. Подъехав поближе, он стал разглядывать Федора. Молодой человек, менее чувствительный к холоду, чем его друзья, не носил башлык, и его лицо было открыто полностью.

– Ну что, – по-русски произнес он, – вы довольны, есаул? Надеюсь, сравнить мое описание с оригиналом не составит вам труда?

При звуках голоса Федора есаул вздрогнул и наклонился к шее коня, чтобы лучше рассмотреть собеседника. Их глаза встретились, и из уст обоих одновременно вырвался крик, повергший Жака и Жюльена в несказанное изумление.

– Алексей Богданов!..

– Исправник из Томска!..

– Алексей Богданов!.. Нигилист! Беглый каторжник!.. Варнак!.. Ах, мерзавец! Наконец-то я тебя нашел! Вот ты и попался, а эти двое проходимцев с большой дороги наверняка твои сообщники!

Повернувшись к застывшим, словно конные изваяния, казакам, бывший исправник приказал:

– Эй, вы, арестуйте мне этих трех субъектов! А если они станут сопротивляться, стреляйте.

Казаки быстро приготовились исполнить приказ, но Федор выпрямился и сделал знак, что хочет говорить.

– Послушайте, есаул. Вы не ошиблись, и я не намерен ничего отрицать. Я действительно Алексей Богданов, бежавший из томской тюрьмы. Так что мы с вами давние знакомцы. Но эти господа не знали ни моего настоящего имени, ни моего прошлого. Они взяли меня в попутчики под именем Федора Ловатина и считали меня купцом. Следовательно, они никак не могут быть моими сообщниками и не могут быть арестованы за деяние, которого они не совершали.

– Ты все сказал? – холодно спросил есаул.

– Еще два слова. Меня приговорили несправедливо. Я никогда не устраивал заговоров, никогда не принадлежал ни к какому тайному обществу. А осудили меня вот почему: меня усыновил мой дядя – полковник Михайлов, известный ученый и честнейший человек, чьи мучения хотели приумножить, сделав из меня каторжника. А теперь, когда я свободен, вы можете попробовать снова арестовать меня, и тогда увидите, достоин ли я своей свободы.

Жак и Жюльен не стали дожидаться последнего слова Алексея; услышав имя полковника Михайлова, они выскочили из саней и, сжимая в руках карабины, встали по бокам молодого человека, взяв на мушку испуганных казаков. Даже Чолом схватил охотничье ружье и направил его на несчастных вояк, которые только и мечтали о том, чтобы сдаться.

Есаул не дрогнул. Выхватить из седельной сумки револьвер и взвести курок стало для него делом одной секунды.

Невозмутимый Алексей, предвидя, что сейчас раздастся выстрел, резко выдернул скрытую шубой руку с револьвером и стремительно разрядил его прямо в голову лошади; та, сраженная насмерть, рванулась вперед и рухнула на снег, увлекая за собой седока. Есаул, придавленный лошадиной тушей, безуспешно пытался выбраться из-под нее. Алексей бросился к нему и, железной хваткой сжав ему горло, приставил к его виску дуло револьвера и глухо воскликнул:

– Сдавайся!

– Нет!

– Сдавайся, говорю тебе!.. или я тебя убью!

– Что ж, убивай! Вчера ты был каторжником… А сегодня станешь убийцей!..

– Убийцей? Когда я защищаю то, что дороже жизни… Что бы ты ни говорил, в душе и по совести я всего лишь свершу правосудие. Но я не могу убить поверженного врага. Поэтому я всего лишь свяжу тебя, чтобы ты прекратил нас преследовать.

Во время короткого драматического диалога казаки, напуганные видом нацеленных на них карабинов, спешились и беспрепятственно дали себя разоружить. Алексей забрал револьвер есаула, велел Чолому хорошенько связать четверых казаков и их начальника и с помощью трех погонщиков отнести их в юрту.

Жак и Жюльен молча разрядили карабины и, подойдя к молодому человеку, энергично пожали ему руки.

– Наши поздравления, Федор, или, скорее, наш дорогой Алексей, ибо случай раскрыл ваше инкогнито. Федор Ловатин был дорог нам как наш спаситель. Алексей Богданов вдвойне имеет право на нашу признательность, потому что, защищая его дело, мы платим долг полковнику Михайлову.

– Друзья мои, дорогие мои друзья, – взволнованно проговорил молодой русский, горячо отвечая на объятия французов, – надеюсь, вы извините и поймете мою сдержанность. Я не хотел превратить вас в сообщников и поставить вас вне закона.

– Полагаю, теперь дело сделано? Вот уж поистине: не было бы счастья, да несчастье помогло!

– Что вы об этом думаете?

– По-моему, – ответил Жак, – есаул умело выбит из седла, а четверо казаков по-хорошему слезли сами.

– Хочу отметить, – продолжил Жюльен, – что у вас крепкая хватка и вы прекрасно владеете револьвером.

– Но я вовсе не это хотел сказать, – вымолвил Алексей, изумленный той безмятежностью, с какой оба француза воспринимали сложившееся положение, последствия которого могли оказаться поистине ужасны. – Что вы намерены сделать с пленниками?

– Мы просто оставим их в юрте. Их товарищи, видя, что они не возвращаются, отправятся на поиски. А так как дни сейчас настолько коротки, что их практически нет вовсе, то можно предположить, что поиски будут долгими и позволят нам уйти довольно далеко отсюда.

– А что с лошадьми? – спросил Алексей.

– Наши якуты умертвят их, разрежут на куски, закопают в снег то, что мы не сможем увезти, а остальное погрузят на сани, чтобы кормить собак. Поэтому мы сможем делать остановки только в случае крайней необходимости, то есть чтобы переночевать.

– Браво! Друг мой, у вас на все есть ответ, и я даже не знаю, что меня больше восхищает: ваша отвага или ваша изобретательность.

– Пустяки! Я брожу по свету уже почти пятнадцать лет. Такая жизнь поневоле сделает человека изворотливым, как говорят наши матросы.

Тем временем якуты привычным для них способом умертвили лошадей и завернули в шкуры лучшие куски. Весь процесс занял полчаса, затем путешественники пустились в путь, более не заботясь о пяти узниках хижины, поскольку их судьба не вызывала особых опасений. Разумеется, о том, чтобы ехать по колымской дороге или заезжать на ярмарку в Нижнеколымск, не могло быть и речи. Следовало срочно уехать как можно дальше, избегая привычных путей сообщения, и во что бы то ни стало значительно опередить преследователей. В том, что бывший начальник полиции организует за ними погоню, не сомневался никто.

До побережья Берингова пролива оставалось шестьсот лье. Если обильно кормить собак и требовать от них бежать что есть силы, можно было преодолеть это расстояние минимум за шестнадцать-семнадцать дней. Если бы можно было регулярно пользоваться услугами почтовых станций и, соответственно, ехать и днем и ночью, хватило бы и восьми дней. Но сейчас путешественникам приходилось останавливаться, чтобы собаки, их единственное средство передвижения, как следует отдыхали.

Чолом, занявший место во главе маленького каравана, вел его строго на восток, через заледеневшую тишину полярной ночи, слабо озаряемую светом утренних зорь и вечерних сумерек, в промежуток между которыми иногда проглядывало красноватое, без отблесков, солнце, словно обледеневшее от арктического холода. Якут долго вел их вдоль Станового хребта, который, начиная от места соединения с Верхоянской цепью, простирается с запада на восток примерно на шестьсот километров, немного выше 61-й параллели, чтобы потом, в районе 154-го градуса восточной долготы от Парижского меридиана, повернуть на северо-восток и продолжиться вплоть до земли чукчей.

Никто не вспоминал о последних событиях. Впрочем, разговаривать во время пути возможности практически не представлялось. Алексей сидел вместе с Чоломом в первых санях. Что же касается французов, завернувшихся с головой в меха, так что не видно было даже лиц, то они лишь иногда обменивались парой слов, а в остальное время дремали под тихое шуршание снега под полозьями нарт.

Когда останавливались на ночлег, устраивали спальные места на сибирский манер, под снегом, кроме тех редких случаев, когда на пути попадалась брошенная юрта или стан местных кочевников. Люди чувствовали себя прекрасно. Благодаря обильной кормежке собаки, несмотря на долгие перегоны, сохраняли свою могучую силу и удивительную скорость бега. В короткие минуты, когда солнце мельком являло на горизонте свой лик, собачьи упряжки становились предметом живого интереса и любопытства Жака и Жюльена. Они не переставали восхищаться необычайной выносливостью неутомимых животных с острыми ушами и продолговатой мордой. Мчащиеся вперед радостной стаей, они по приказу погонщика сворачивали вправо или влево и останавливались по команде, словно дрессированные цирковые собачки.

Изредка монотонность путешествия нарушалась каким-нибудь непредвиденным случаем. Дорогу мог перебежать застигнутый врасплох на лежке голубой песец или дикий олень, и собаки, тотчас вспомнив, что они родились охотниками, с громким лаем устремлялись по следу, намереваясь, видимо, затравить зверя. В такие минуты они сразу переставали слушаться погонщика, словно забывали о нем. Поэтому в каждой упряжке впереди ставилась самая сильная и лучше всего выдрессированная собака, чьи обязанности напоминали обязанности вожака в табуне аргентинских лошадей или головного мула в обозе. Этот кормчий пес, твердо выучивший свои обязанности, изо всех сил старался держать упряжку на правильном пути. Но если у него не получалось и он чувствовал, что сейчас стая утащит за собой и его, он живо поворачивался в другую сторону и принимался яростно лаять, словно внезапно заметил другое животное, более достойное звания добычи. Упряжка тотчас переставала гнаться за намеченным зверем и следовала за ним.

Из-за взятой с собой конины, отрезанной от туш казачьих лошадей, нарты оказались перегруженными, что сильно замедляло их ход. Но Алексей в первый же день пожертвовал большей частью своих вещей, предназначенных для ведения торговли, но ставших совершенно бесполезными; на случай возможного обмена с чукчами он сохранил только самое необходимое. Все остальное он отдал якутам, те закопали вещи в снег, чтобы забрать их на обратном пути. В результате, если не считать суровых морозов, к которым Жак и Жюльен в конце концов привыкли, путешествие продолжалось без особых приключений, и расстояние до Берингова пролива быстро сокращалось.

И вот уже осталась позади Колыма, затем ее приток Сугой и наконец Коркодон, присоединяющий к ним свои воды в районе пересечения 64-й северной параллели и 150-го меридиана к востоку от Парижа. Совсем рядом находились истоки реки Омолон, берущей начало в горах Станового хребта всего в ста двадцати пяти километрах от Гижигинской губы, врезающейся в северо-восточное побережье Охотского моря. За пять дней они беспрепятственно и – что случается очень редко – без единого несчастного случая проехали восемьсот километров, иначе говоря, делая по сорок лье в день.

Но увы! От земли свободы их все еще отделяло четыреста лье.