Десять дней под ледяным куполом. – Метель. – Воззвание к якутским богам. – Колдунья Огропоно из Жиганска. – Возвращение Чолома. – Нарты и сибирские ездовые собаки. – Подозрения есаула. – Новый Еменов? – Разгневанные французы. – Планы вооруженного сопротивления. – Через заснеженную равнину. – Переход через Верхоянский хребет. – Ослабление мороза на горных вершинах. – Признания Федора. – Прерванный совет. – Казаки

Вот уже десять долгих дней и столько же нескончаемых ночей, как трое друзей, пребывающих – впрочем, совершенно добровольно – на дне убежища, едва не ставшего их могилой, с лихорадочным нетерпением ожидали проводника, отправившегося на поиски новых упряжек. Снедаемые беспокойством, все меньше веря в его возвращение, они выдвигали различные предположения и в конце концов оставили всего два: Чолом либо стал жертвой несчастного случая, либо бросил их. Жак и Жюльен больше склонялись ко второму варианту, в то время как Федор, чья надежда по-прежнему была крепка, полагал, что, вероятнее всего, с проводником что-то случилось.

В самом деле, ночью, наступившей после ухода Чолома и ямщика – последний должен был пешком вернуться на почтовую станцию, – температура воздуха неожиданно начала меняться. Небо мгновенно затянули тучи, и на окрестности обрушилась сильнейшая метель. Ураган свирепствовал двенадцать часов подряд, вздымал снежные вихри, а западный ветер сметал их с равнины и забрасывал под ледяные своды, постепенно громоздя там сугробы. В ожидании конца метели друзьям пришлось переместить свой лагерь вглубь пещеры, чтобы ветер, залетавший в ледяную полость, где они столь чудесным образом избежали гибели, не занес его снегом. Как только они справились с этой, в общем-то, не слишком тяжелой работой, как погода снова стала улучшаться. Пробившись сквозь образовавшийся сугроб, они по ступеням, выбитым Чоломом в обледенелом берегу Хандыги, поднялись наверх и отправились в лес возобновить запас дров; по возвращении в лагерь они могли убедиться, что теперь их временное пристанище, засыпанное пушистым слоем снега, весьма напоминает жилище здешних коренных жителей.

Дни и ночи тянулись с угрюмой медлительностью, отчего временами путешественников, вынужденных вести жизнь полярных зимовщиков, охватывало отчаяние. К счастью, запасов оказалось в избытке: чай, сахар, белый хлеб – разумеется, замерзшие, – всевозможные консервы и даже большой ящик со свечами, оказавшимися очень кстати, ибо свет для невольных зимовщиков был жизненно важен. В их распоряжении также остались мертвые лошади, из мяса которых получалось отличное жаркое, позволявшее экономить консервы.

Но затворничество, спокойно переносимое Федором, оба француза выдерживали с трудом; больше всего их раздражало вынужденное сидение на одном месте, тем более что ни конца ни края этому сидению не предвиделось. Они совершили попытку вытащить из воды сани, но безуспешно. Единственным предметом, который удалось извлечь, стал бурдюк для кумыса, куда Федор спрятал сумку с документами, спасти которые путешественники были готовы любой ценой. Затем Федор, к великому удивлению Жака и Жюльена, сибирским способом высушил их одежду: шерстяные вещи, войлочные чулки и шубы. Вместо того чтобы разложить одежду поближе к огню, он вырыл в снегу глубокую яму и закопал в нее промокшие вещи, утверждая, что через двенадцать часов снег вытянет из одежды всю воду и она станет совершенно сухой, а если сушить ее у огня, с нее несколько дней будет капать вода и она все равно не высохнет полностью, даже если развести огромный костер. Результат полностью подтвердил его слова: на следующий день одежда снова стала такой же сухой и мягкой, как если бы ее только что купили в магазине. Незначительные события повседневной жизни, обустройство лагеря, приготовление пищи, тяжкий труд по доставке дров, поначалу отвлекавшие затворников от тоскливых мыслей, вскоре перестали разгонять тоску, и та постепенно перерастала в подлинное беспокойство.

– Как вы считаете, Федор, – в сотый раз спрашивал Жак, – можем ли мы рассчитывать на преданность проводника? Вы лучше знаете якутов, поэтому скажите, можно ли верить его обещанию?

– А обещаниям ямщика? – спрашивал Жюльен. – Ему ведь надо всего лишь дойти до почтовой станции. Для него это максимум день ходу. А если он дошел, тогда почему нам до сих пор не прислали помощь?

– Пусть вас это не удивляет. Вы плохо знаете начальников почтовых станций, если предполагаете, что они забеспокоятся и немедленно примут меры, чтобы вызволить попавших в беду путешественников. Они обязаны предоставлять лошадей любому, кто предъявит им подорожную, и они это делают, хотя и с большой неохотой. А требовать от них большего смысла не имеет. Разумеется, будь вы большими правительственными шишками, все было бы иначе. В равной мере, если бы наши тройки не погибли при крушении, можно было бы, по крайней мере, попытаться спасти лошадей, и тогда станционным смотрителям было бы выгодно прислать нам подмогу. Наконец, я лишь наполовину верю в честность ямщика, которому вы дали тысячу рублей для передачи вдове того бедняги, что расшибся при падении. Что докажет, что он с такой суммой действительно направился на станцию?

– Значит, по-вашему, только якут Чолом может вызволить нас отсюда?

– Совершенно верно, я рассчитываю главным образом на него. Если, конечно, вы не хотите сами отправиться на станцию.

– Вряд ли это разумно. Мы можем разминуться с ним, к тому же наверху значительно хуже, чем здесь. Но все же куда подевался наш Чолом?

– Он вернется. Я в этом убежден. Надеюсь, что с ним ничего не случилось и он просто задержался. Якуты сроднились со снежной стихией.

– Мне сложно разделить вашу убежденность.

– И напрасно. Я достаточно хорошо разбираюсь в людях, чтобы ошибиться на его счет. А потому верю как в его благодарность, так и в почтение, с которым якуты относятся к вековым поверьям своего народа.

– Поверья… предания… расскажите нам какое-нибудь якутское предание. Это превосходная возможность приятно скоротать время.

– Мне кажется, вы не заметили, что при отъезде он призвал на помощь духов своего народа, иначе говоря, согласно обычаю, совершил обряд, который в ходу у сибирских шаманов.

– Конечно же не заметил.

– Он перебрал всех добрых и злых духов и громко воззвал к божествам, повелевающим землей, водой и воздухом. «Дух, издревле в реке живущий, – произнес он, – будь благосклонен к твоему сыну, а ты, матушка-гора, закрой свои бездны под ногами у твоего сына! А вы, кривоногие карлики с большими руками, прочь с восьми дорог, убирайтесь к себе в девять соляных гор».

– Браво! Вот что значит настоящий местный колорит. Жак, где твоя записная книжка?..

– Затем он обратился к злому духу: «А ты, шайтан, древний, как камни, не сбивай меня с дороги, не затуманивай мой взор, не смотри на меня косо; и пусть язык твой остается нем!» Потом он сжег несколько кусочков конского жира, привязал волоски из гривы лошади к стволам деревьев, растущих на берегу, и в самом конце торжественно воззвал к Огропоно.

– Как вы сказали?

– Огропоно. Ее имя на французский манер, скорее всего, должно звучать как «Агриппина», шаманка из Жиганска, легенду о которой сибиряк Уваровский записал на якутском языке. Она жила в прошлом веке, и бабушка Уваровского знала ее. Огропоно считали колдуньей. Тех, кого она любила, считали счастливцами, а тех, к кому она питала неприязнь, ждали великие несчастья. Ее словам внимали так, словно они исходили с неба.

В старости она одиноко жила на отшибе деревни, и каждый, кто проходил мимо, испрашивал ее благословение и непременно оставлял для нее дары. Горе тому, кто пренебрегал этим обычаем! Огропоно немедленно их наказывала. Превращаясь в черного ворона, она напускала на них страшные смерчи, сбрасывала их поклажу в воду, а самих их лишала разума. Даже сейчас, когда она умерла, якуты продолжают оставлять дары в том месте, где стояла ее избушка.

Предание гласит, что она прожила сто лет; она была толстая, маленького роста, с лицом, обезображенным оспой, но глаза ее светились подобно утренней звезде, а голос звенел так, словно разбивались упавшие льдинки. Воззвав к Агриппине Жиганской, Чолом ее именем поклялся вернуться, значит он непременно сдержит свое обещание. Но что это?.. Прислушайтесь… Похоже, кто-то кричит. Или мне показалось?

Действительно, где-то неподалеку от узкого прохода, ведущего сквозь снег к лагерю путешественников, раздавался раскатистый голос.

– Чолом!.. Это ты, дружище? – крикнул Федор.

– Да, я, хозяин, – ответил знакомый голос.

Вслед за словами перед обитателями ледяной пещеры во весь свой немалый рост предстал покрытый инеем якут. Лицо его сияло неподдельной радостью. Его появление, встреченное счастливыми криками, подтвердило правоту Федора, никогда не сомневавшегося в проводнике. Все трое затворников крепко пожали Чолому руку. Его немедленно напоили горячим чаем, потом поднесли добрую чарку водки и предложили немного отдохнуть на разложенном возле костра войлоке. Однако он не только отказался от отдыха, но и предложил путешественникам как можно скорее пуститься в путь.

Колдунья из Жиганска

– А тебе удалось достать сани? – спросил Федор.

– Да.

– Сколько?

– Четыре нарты.

– Запряженные оленями?

– Нет, собаками. Но довольно говорить. Прошу тебя, хозяин, поехали!

– Но что случилось? Нам грозит опасность?

– Боюсь, что да.

– А какая опасность?

– Не знаю. Лучше послушай и суди сам. Когда я уходил отсюда, я соорудил себе снегоступы и направился на восток, к ближайшей станции. Я спросил лошадей и сани у есаула[19], но он ответил мне, что у него нет. И он не соврал. Я пошел на вторую, на третью, на четвертую станцию, но там тоже не было. И вот я уже ушел от вас на сто двадцать пять верст, но так ничего и не нашел. На пятой станции я показал есаулу вашу подорожную. Не так давно я уже ходил по этой дороге, вплоть до самой Колымы, но не видел раньше этого человека. Мне сказали, что он приехал с запада всего несколько дней назад. Он грубым голосом потребовал у меня ваши паспорта. Я ответил, что у меня их нет.

– Без паспортов – ни лошадей, ни саней, – ответил тот.

– Я стал уговаривать, но в ответ получил удар кнутом. Я был готов задушить его, но с полдюжины казаков набросились на меня и поволокли в острог[20]. Когда меня запирали, я слышал, как он велел своим людям отправиться искать вас, потому что вы, наверное, варнаки…

– Стоп! – резко прервал его Жюльен, внимательно слушавший перевод Федора. – Неужели Чолом встретил нового Еменова? Только этого нам не хватало. Что ж, в таком случае придется драться.

– Ты прав, – энергично подхватил Жак. – В сущности, нам нечего бояться этого субъекта, но, если ему придет в голову фантазия проявить особое рвение и препроводить нас в Якутск, чтобы убедиться, кто мы такие, мы попусту потеряем массу времени! Так что, если он попытается остановить нас или задержать силой, тем хуже для него. Я без всяких угрызений совести разряжу в его физиономию карабин, подаренный нам губернатором.

Федор, по-прежнему бесстрастный, казалось, не слышал возмущенных возгласов французов.

– Продолжай, – спокойно сказал он Чолому.

– Но в остроге я не задержался. Когда настала ночь, я проделал дыру в стене и сбежал. Я сумел незаметно пробраться мимо пьяных казаков, выпивших слишком много водки. И бегом отправился искать нарты. И наконец нашел четверо нарт. Они там, наверху, с якутами. Это верные люди, ты можешь на них положиться так же, как на меня. Теперь, хозяин, ты знаешь, что надо делать.

– Надо ехать, и как можно скорее, – в свою очередь промолвил Жюльен. – Нас четверо здоровых мужчин, и любая работа нас не пугает. Поспешим вынести вещи и провизию и начнем грузить их в нарты. Сборы займут час или два. А потом в дорогу!

– Но отклонившись от принятого ранее маршрута, – добавил Жак. – Теперь придется избегать торных путей, объезжать почтовые станции, остроги и прочие хибары, где собрались все Еменовы Сибири. Поедем по замерзшей равнине… будем ориентироваться по компасу. И горе тому, кто попытается нас остановить!

Смутное предчувствие опасности, прозвучавшее в словах проводника, изрядно взбодрило французов, все еще пребывавших под впечатлением их злосчастного приключения в Ишиме.

С помощью Федора и Чолома, к которым присоединились двое погонщиков, они немедленно принялись за работу: грузить в нарты провизию, оставшуюся у них в лагере. Оба француза, охваченные свойственным их нации нервным азартом, сновали вверх и вниз, работая за четверых, так что за полтора часа путешественники успели поднять все необходимые вещи, уложить их на нарты и привязать веревками.

Несколько слов о нартах, которые в ходу у кочевых народностей севера Сибири. Это узкие сани, довольно длинные, низкие, очень легкие и одновременно очень прочные. Они могут везти трех человек, включая погонщика. Съежившись в неудобной позе, с которой за долгое время он успел свыкнуться, погонщик сидит спереди и в случае крушения всегда готов спрыгнуть в снег.

Под сиденьями расположен просторный ящик, где хранится провизия для людей и животных: для собак – сушеная рыба, для оленей – мох и лишайники.

Чтобы везти трех человек, в нарты надо запрячь по меньшей мере десять собак. И хотя здешние собаки неказисты на вид, невелики ростом, да и условия жизни у них не самые легкие, благодаря крепкому телосложению они невероятно выносливы, долго не устают и способны выполнять тяжелую работу. При запряжке на собак надевают кожаную шлейку, охватывающую грудную клетку, а от нее к саням идет кожаный ремешок. Кроме того, собаки соединены попарно посредством кожаного упряжного ремня или потяга. По сигналу погонщика они бросаются вперед, мчатся по снегу и бегут целый день, нисколько не ослабевая и выдерживая скорость в двенадцать километров в час.

Вечером собаки довольствуются рыбой, зачастую полусгнившей, иногда в совсем малых количествах, и, крепко прижавшись друг к другу, спят всю ночь в снегу, а утром просыпаются бодрые и готовые продолжать путь.

Для коренных жителей собачьи упряжки предпочтительнее оленьих, во-первых, потому, что собак можно без труда раздобыть практически сколько угодно, а еще потому, что в пути их гораздо проще кормить, давая им либо мясо животных, убитых по дороге, либо рыбу, которую можно найти подо льдом. Для оленей же приходится постоянно возобновлять запасы мха, а это довольно сложно.

Чолом с Федором уселись в передних нартах. За ними выстроилась пара саней с вещами и провизией; управляли этими санями якуты. Закутавшись в шубы, Жак и Жюльен заняли места в четвертых нартах, завершавших караван. Чтобы их не застигли врасплох, оба друга положили под сиденье, на расстояние вытянутой руки, пару восьмизарядных карабинов. И караван тронулся или, скорее, рванулся в путь с такой скоростью, какую не развивали даже крепкие сибирские лошадки.

Разумеется, они не поехали по тракту, но Чолом, знавший здешние места как свои пять пальцев, вел себя совершенно спокойно и лишь следил, чтобы собаки бежали в нужную сторону. Направляя упряжку через расстилавшуюся впереди бескрайнюю равнину, он постоянно оглядывался по сторонам, готовый при виде чего-либо подозрительного мгновенно заставить собак бежать еще быстрее. Быстро достигнув Верхоянского хребта, они заночевали в горах, удобно расположившись под куполом из снега. Французские друзья сразу вспомнили, как во дворе полуэтапа два вора устроили им похожую сибирскую «спальню». Предсказания Федора сбылись в полной мере, и ни Жак, ни Жюльен совершенно не страдали от холода. По мере того как путешественники поднимались все выше, они ощущали, что мороз становится все слабее. Обратившись к термометру, Жюльен с удивлением объявил, что тот показывает всего семнадцать градусов ниже нуля, иначе говоря, температуру в два раза теплее, чем та, которую они выдержали в Якутске.

На следующий день собаки доблестно подтвердили свою легендарную репутацию, пробежав расстояние примерно в сто тридцать километров. Завидев впереди одиноко стоящую юрту, Чолом решил, что она послужит им укрытием на вторую ночь.

Маленький караван проезжал по местам, где педантичный и излишне подозрительный есаул осуществлял свою практически безграничную власть. Все понимали серьезность ситуации. И хотя французы были уверены в своей правоте, они тем не менее опасались последствий встречи с рьяным чиновником. Если тот и в самом деле хотел выслужиться, он вполне мог превысить свои полномочия. А Жак и Жюльен, заранее решившие проявить неподчинение и при необходимости применить силу, понимали, что, возможно, они окажутся вне закона.

В России попасть в такую ситуацию особенно ужасно, даже на дальних рубежах ее необъятной территории, ибо во всех уголках империи существует грозный административный механизм, деятельность которого ощущается везде и во всем. После того как спутники покинули убежище подо льдом Хандыги, Федор утратил весь свой энтузиазм. С каждым часом он мрачнел все больше и больше. Несколько раз французам казалось, что он собирается сообщить им нечто важное, но то ли от застенчивости, то ли полагая, что время еще не настало, он вновь замыкался в угрюмом молчании.

Ночь прошла без происшествий, но Жаку и Жюльену, которых осаждали невеселые мысли, толком так и не удалось заснуть. Перед тем как снова пуститься в путь, они устроили совет. Слово взял Федор.

– Мы находимся, – отрывисто начал он, – в восьмистах километрах от Якутска. Чтобы достичь мыса Восточный, нам остается проехать еще примерно две тысячи триста километров.

Похоже, молодой человек совершенно забыл о своих планах попасть на ярмарку в Нижнеколымск.

– Раз мы хотим во что бы то ни стало избежать встречи с этим есаулом, а предчувствие мне подсказывает, что такая встреча станет для нас роковой, надо срочно сворачивать на восток и ехать вдоль Станового хребта.

– Свернем на восток и поедем вдоль Станового хребта, – эхом повторил Жюльен.

– К несчастью, наш маневр не гарантирует, что мы избежим встречи с есаулом, ибо в тех краях постоянно разъезжают казачьи патрули. Вдобавок нам необходимо объехать поселок Оймякон.

– Я знаю только один способ миновать это опасное место, – проговорил Жюльен. – Надо ехать прямо на него, а при приближении резко свернуть в сторону. Такой способ применяют моряки, чтобы обойти рифы.

– Согласен, но как проскользнуть через невидимую сеть, которая, по моим ощущениям, все плотнее стягивается вокруг нас? Послушайте, друзья, полагаю, мне пора раз и навсегда поговорить с вами без обиняков и окончательно прояснить наше положение. Оставаясь дальше со мной, вы можете скомпрометировать себя. Нам надо расстаться. Давайте разделим провизию, вы возьмете две трети и продолжите ехать прямой дорогой к Берингову проливу. Чолом поведет вас, а мне позвольте следовать навстречу своей судьбе.

Изумленные, Жак и Жюльен не верили своим ушам.

– Простите, – откликнулся первым Жюльен, – но, по-моему, дорогой Федор, вы сошли с ума. Во-первых, мы определенно связаны словом чести, а мы не из тех, кто забывает данное ими слово. И во-вторых, я уверен, что мы все трое связаны взаимной симпатией.

– Я полностью присоединяюсь к словам своего друга, – поддержал его Жак. – Продолжай, Жюльен, и говори, что подсказывает тебе сердце.

– Послушайте меня, Федор. Мы принадлежим к тем людям, для кого признательность не является пустым словом. И дружба, которую мы к вам питаем, не знает границ, поэтому, что бы ни случилось и кем бы вы ни были, мы с вами и в радости, и в несчастье. А если у вас есть тайна, то спокойно храните ее, но только оставайтесь с нами. Просим вас!

– Друзья, – медленно и серьезно произнес молодой русский, крепко сжав руки обоих французов и не отпуская их, – если бы у себя в стране вас без всякого на то основания обвинили в преступлении, которого вы не совершали… Нет, пожалуй, вот как: если бы вашим единственным проступком было то, что вы являетесь родственником, приемным сыном осужденного, и только на этом основании отправили бы вас на каторгу вместе с уголовными преступниками… Если бы, преодолев неимоверные опасности, вы бы сумели вернуть себе свободу, но в тот момент, когда между вами и вашими угнетателями, казалось, уже выросла непреодолимая преграда, вы неожиданно столкнулись бы лицом к лицу с негодяем, лишенным человеческих чувств и являющим собой живое воплощение неумолимого и бесчеловечного предписания… И, уверенные в собственной невиновности, услышали бы: «Именем закона я вас арестую!» – как бы вы поступили?

– Клянусь честью француза и дворянина, я бы прострелил негодяю голову, – холодно ответил Жюльен де Клене.

– Хозяин, казаки! – прервал разговор Чолом, указывая пальцем на пятерых всадников, которые, яростно пришпоривая коней, мчались во весь опор в их сторону.

– Это есаул! – воскликнул через несколько секунд проводник, чьи зоркие глаза узнали увиденного им один раз чиновника.

– Друзья мои, – быстро произнес Жюльен, – позвольте действовать мне. Я намерен вступить с ним в переговоры и взять его дерзостью. Будьте готовы ко всему и держите под рукой оружие, но так, чтобы враг не заметил, что вы начеку.

Когда Федор устраивался на сиденье нарт, Жюльен услышал, как под шубой молодого человека щелкнул взведенный курок спрятанного там заряженного револьвера.

– Черт возьми, – проговорил француз вполголоса, – похоже, этому есаулу лучше было бы оставаться у себя в остроге.