Спасение саней. – Бегство лошади. – Озеро Байкал зимой. – По льду. – Полынья. – Гибель рысака. – Суеверный ужас ямщика. – Шаман-камень. – Шаманизм и шаманы. – Что ждет души умерших. – Замерзшая полынья. – В Иркутске. – Заметки Жака становятся язвительными. – Подражатели. – Навязчивое гостеприимство жителей Иркутска. – Местный колорит. – Иркутский базар. – Новый попутчик. – Воспоминание о полковнике Михайлове

Совет полковника оказался отнюдь не лишним.

Вместо того чтобы цепляться за борта саней, оба француза не сопротивлялись и, повинуясь силе толчка, вылетели вперед.

Когда в дороге переворачиваются сани, это гораздо менее опасно, чем когда переворачивается карета, ибо в случаях с санями седоки обычно отделываются легким испугом. Ведь сей вид транспорта скользит очень близко к земле, и вряд ли можно в прямом смысле говорить о падении; вдобавок шубы смягчают последствия приземления, равно как и толстый слой снега, покрывающий землю.

Покатившийся кубарем Жюльен свернулся в клубок и в результате приземлился на корточки в трех метрах слева от саней, в то время как Жак, выполняя опасный кульбит, распластался ничком справа, раскинув в стороны руки и ноги, словно гигантский жук-скарабей. Полковник же, перелетев и через ямщика, и через дугу мгновенно замолчавшего колокольчика, рухнул в снег.

Все трое быстро встали и, убедившись, что все целы, расхохотались. А что еще им оставалось делать?

Провалившийся в ямину ямщик издавал жалобные вопли, взывая к Господину Морю и поручая себя заботам всевозможных святых, которыми изобилует русский православный календарь.

Обе пристяжные спокойно остановились и теперь, опустив голову по самые ноздри в снег, смотрели на третью свою товарку, у которой над снежным настом выступала только голова, напоминавшая лошадиные головы с вывесок мясных лавок, торгующих кониной.

Сани не опрокинулись, а всего лишь соскользнули в яму и заняли положение под углом сорок пять градусов, причем задний край остался наверху, а передний глубоко зарылся в снег.

Привычный к подобным происшествиям, полковник выпряг левую пристяжную, поручил Жюльену освободить правую и попросил Жака снять постромки, которыми пристяжных присоединяют к кореннику.

Затем они вместе с Жюльеном подошли к заднему краю саней и пропустили постромки обеих лошадей в два кольца, к которым в обычное время веревками приторачивают дополнительный багаж, коему не нашлось места в возке. Таким образом, они запрягли сани с противоположной стороны.

– Коренника отвязали?

– Да, – ответил Жак.

– Отлично. Теперь надобно поднять сани, то есть заставить пристяжных вытянуть их из снега.

– Сани чертовски тяжелые.

– О, вы не знаете наших сибирских лошадок. Они хоть и неказистые на вид, но зато очень сильные! Вот, смотрите, – промолвил полковник и пронзительно свистнул.

Подзадоренные знакомым звуком, обе лошади, стоя в снегу по самое брюхо, яростно забили копытами по мерзлой земле, поднимая вокруг вихри снега, и, ощутив на своем пути препятствие, изо всех сил рванулись вверх.

Задранный зад саней медленно опустился, сани встали на полозья и заскользили, подчиняясь неумолимой силе, тянущей их вперед. Через пару минут они уже стояли посреди торной дороги, по которой ехали до того, как свалились в яму.

Почувствовав свободу, коренник одним прыжком выбрался из рытвины и сломя голову помчался по направлению к озеру.

– Но где же ямщик? – обеспокоенно спросил Жюльен, перестав слышать стенания бедняги.

– А вот он! – ответил полковник, не в силах долее сдерживать смех при виде монументальной пары валенок, торчавших из заснеженной ямины и совершавших беспорядочные движения.

– Эй, приятель!.. Давай вылезай-ка из-под снега!

– Ох-ох-хо… – раздался приглушенный голос.

– И поторопись!.. А может, нам привязать к каждой твоей ноге по лошади?

Валенки задергались с новой силой; снег, набившийся под башлык ямщика, разлетелся в разные стороны, а сам ямщик, побагровевший и, видимо, чувствуя, что он скорее мертв, чем жив, с воплем вырвался из объятий снежной массы.

– Матерь Божья всемогущая! Сжалься над несчастным!

– Всё в порядке. Богоматерь сжалилась. Так что хватит стенать. Сани на месте, запрягай лошадей, и едем дальше. Эти господа и я продрогли.

– А мой коренник?.. Где мой коренник?

– Кто ж его знает! Может, уже у самого черта. Давай запрягай тех, что остались. И поторопись, иначе мы все превратимся в ледышки.

Пока ямщик запрягал лошадей, трое путешественников быстро освободили сани от набившегося в них снега. Затем, завернувшись в одеяла, они уселись плотно друг к другу и вскоре почувствовали, как по телу разлилось живительное тепло, благодаря которому они наконец могли свободно любоваться величественным зрелищем, открывшимся их очарованным взорам.

Когда они въехали на байкальский лед, солнце стремительно опускалось за заснеженные вершины гор, чьи силуэты на фоне темнеющего неба, казалось, уходили в бесконечность.

* * *

«Представьте себе, – пишет французский путешественник Анри Рассел-Киллоу, – что территория, по размеру чуть больше Швейцарии, превратилась в озеро, темное, как Атлантика в штормовой день, и обрамленное Альпийской грядой. И когда мы смотрим на него, нам кажется, что оно уходит далеко за горизонт и границ не имеет вовсе.

Добавьте к этой картине заходящее солнце, ласкающее своими лучами далекие вершины горных хребтов, отделенных от вас сотней километров сверкающего, как сталь, льда, прибрежная кромка которого по причине выпуклости земной поверхности вам не видна.

Байкал являет собой единственное в мире зрелище замерзшего моря, поскольку озера Америки, сопоставимые по размерам с сибирским озером, никогда полностью не замерзают, а их берега, хотя и живописные, предлагают куда менее величественную картину».

Тот, кто надеется, что ставшее пословицей выражение «гладкий как лед» всегда верно, оказавшись на Байкале, бесспорно, испытает разочарование. Вместо сверкающей равнины с отполированной, словно кристалл, поверхностью, перед ним предстанет конгломерат ледяных глыб самых разных размеров и форм. Льдины налезают друг на друга, принимая всевозможнейшие очертания, и начинает казаться, что именно так и должен выглядеть первозданный хаос.

Среди тысяч ледяных блоков одни тянутся вверх, другие лежат на боку, третьи сохраняют наклонное положение; одни массивные, словно крепостные башни, другие хрупкие, словно витражи, третьи кружевные, словно выпиленные искусным мастером, а четвертые грубой, топорной работы… Мутные, словно матовое стекло, или прозрачные, словно горный источник, они, подобно морской воде, переливаются всевозможными оттенками голубого и бирюзового, а когда на их бесчисленные грани падает свет, вспыхивают мириадами огней, сверкающих самыми немыслимыми цветами, и пестрота их блеска сравнима разве только с причудливым разнообразием их форм.

Ледяные лезвия, иглы, купола, стрельчатые арки, сталагмиты, кубы и многогранники, слившиеся воедино в момент их образования, напирают друг на друга и, повинуясь силам природы, соединяются самым странным образом; прямые и кривые пересекаются, углы переходят в плоскости, грани дробятся и вновь сопрягаются воедино, образуя кристаллы самой замысловатой формы. Становится понятно, что озеро, хоть и не столь мятежное, как Ангара, не сдалось без боя.

Но одержать победу над морозом практически невозможно. Особенно это заметно, когда едешь вдоль берега или скопления льдин, покрытых серыми кружевными завитками озерной пены, принесенной ветром с открытой воды и замерзшей на лету, прежде чем она успела упасть на поверхность.

Среди многообразных по форме льдин, скопление которых напоминает извергнувшуюся из вулкана лаву, пролегают, словно специально кем-то начертанные, ровные дороги, то узкие, как тропа, то широкие, как долина. В момент, когда ледяные горы, подгоняемые ветром и течениями, плавали в еще не полностью застывшей воде, стужа сумела единовременно заморозить последние водные прогалины, и по ним незамедлительно проложили санный путь, на который и свернул ямщик, везущий наших путешественников.

Оба француза и русский офицер с наслаждением любовались открывшейся перед ними величественной картиной природы. Внезапно раздался раскатистый, словно отдаленный взрыв, треск, напоминавший рокот грома. Все трое, встрепенувшись, тревожно переглянулись.

– Не бойтесь, – произнес полковник. – Когда мороз усиливается, лед уплотняется и трескается, но остается на месте. Для слоя здешнего льда, толщина которого не меньше шестидесяти сантиметров, вес упряжки ничтожен.

– Тем не менее, – промолвил Жак, – хриплое ворчанье льда, сопровождаемое толчками, несколько пугает. Не знаете ли вы, часто ли здесь сани уходят под лед?

– Я не знаю ни одного такого случая. Впрочем, так как катастрофа, которая может случиться в результате растрескивания льда, без сомнения, повлечет за собой гибель людей, то, принимая во внимание глубину озера, власти каждый год заботятся о том, чтобы движение по озеру было гарантированно безопасным.

– И что для этого делается?

– Они поручают добросовестным инспекторам проверить состояние льда, и до окончания их проверки ездить по льду запрещено. Инспекторы же прокладывают колеи и, убедившись в их прочности, отмечают их вешками; только после этого проезд разрешают.

– А сейчас эти инспекторы уже сделали свою работу?

– Надеюсь, что да. Во всяком случае, мы едем очень осторожно… Эй, что там еще случилось? – спросил офицер у ямщика, заметив, как тот, не снимая своей огромной меховой рукавицы, быстро-быстро крестится.

– Святитель Иннокентий, защити нас! Святой Николай, сотвори чудо, не дай пропасть верному слуге нашего царя-батюшки.

– Ну что там такое?

– Лошадь, ваша милость. Мой сбежавший рысак. Видите, вон он, там! Скачет словно оглашенный. Святые угодники!.. У него из-под копыт бьет вода! Перед ним огромная полынья! Он утонет… Господи!.. Господи!.. Лед непрочный, а туточки рядом Шаман-камень!..

– Что он говорит? – спросил Жюльен, по-прежнему хладнокровный и невозмутимый, как свойственно бывалому путешественнику.

– А, ерунда! Неприятности нам только на пользу. Лошадь, удравшая от нас, только что провалилась в полынью, которую мы могли бы не заметить, но теперь с легкостью обогнем ее. Насколько мне известны эти места, соседство с Ангарой препятствует льду встать так же быстро, как на всей остальной поверхности озера. Сегодня это единственное опасное место. Мы ехали с большей скоростью, чем я мог предположить, и действительно уже долетели до Шаман-камня. Так что минут через десять мы достигнем твердой земли.

– А что это за камень? – спросил заинтригованный Жюльен, уверенный, что с таким камнем наверняка связана какая-нибудь легенда.

– Давайте сначала выйдем из саней. Нам надо узнать, в какую сторону от полыньи во льду идет трещина, это поможет нам понять, какого направления следует придерживаться. Ямщик медленно поедет за нами, а я вам расскажу об одном любопытном местном суеверии. Идите, не бойтесь, я хорошо знаю этот участок озера.

Прежде чем поведать вам легенду о Шаман-камне, я немного расскажу вам о шаманизме. Это вера в верховное существо, в творца, создавшего мир, а потом удалившегося на солнце, откуда он равнодушно взирает на людей и их поступки.

Довольный, а может и утомленный своим единственным деянием, творец передал управление миром добрым и злым духам. Злой дух, именуемый шайтаном, может вселиться в человека, и только жрецы могут изгнать его. Рассказы о злобных проделках коварного божка можно найти в верованиях финнов, татар, маньчжуров, самоедов, якутов, коряков, камчадалов и чукчей. А страх, который он им внушает, описать просто невозможно. Жрецы, которых здесь называют шаманами, присвоили монополию на способы усмирения злого духа, и я предоставляю вам самим додуматься, как эти несравненные фокусники и дерзкие обманщики бессовестно эксплуатируют доверчивых и наивных местных жителей, убежденных, что после смерти шаман возносится к солнечному божеству и становится его советником. А камень, неподалеку от которого мы сейчас с вами находимся, используется шаманами для своих чародейских целей.

На деле Шаман-камень – это скала, высящаяся над водой в истоке Ангары, она определенным образом регулирует сток ангарских вод из озера Байкал. Как утверждают старые шаманы из Забайкалья, если камень сдвинется с места, воды озера хлынут в долины, затопят все вокруг и уничтожат Иркутск. Местные жители считают, что на округлую вершину камня духи приносят души умерших и они толпятся на крошечной площадке, оглушенные ревом бегущих вод. У них начинает кружиться голова, и удержаться на этом пятачке удается только тем, кто заслужил милость божества, остальные же падают в воду. Поэтому люди считают, что грохот волн Ангары – это жалобы тех, кто боится упасть в бездну. Вот сами и догадайтесь, какой ужас вселяет подобное соседство в нашего ямщика.

– Полковник, вон то место, где коренник провалился под лед. Но я не вижу никакой полыньи.

– Однако именно тут она была всего лишь десять минут назад. Это можно понять по виду свежего льда, которым ее мгновенно затянуло.

– Странно…

– Тем не менее строго в соответствии с законами физики. Вы наверняка видели, как смесь из жидкостей, замерзая, сохраняет свою текучесть, хотя температура ее и опускается ниже точки замерзания.

– Да, это так.

– Вспомните также, что при малейшем колебании сосуда, где смесь содержится, или при погружении в сосуд постороннего тела жидкости немедленно застывают и превращаются в кусок льда.

– Совершенно верно.

– Резкое падение лошади в полынью произвело тот же самый эффект, повлекший за собой немедленное образование льда, по которому мы можем передвигаться без всякой опаски.

– Даже на санях?

– Даже на санях. Так что давайте займем наши места. Ямщик взбодрит лошадей, и они полетят стрелой. Идемте, это безопасно, я ручаюсь.

Сообразив по тону офицера, что бояться нечего, ямщик исполнил приказ; он прекрасно понимал, что от него зависит их общее спасение. И обе лошади помчались по безжалостно трещавшему, но устоявшему льду. Через десять минут сани с тремя седоками достигли твердой земли.

А через четыре часа французы и полковник уже въезжали в Иркутск; Жюльен восхищался величием Байкала, Жак радовался, что ему снова удалось избежать передвижения по воде, полковник пребывал в восторге от своих попутчиков.

Друзья решили, что пробудут в столице Восточной Сибири ровно столько времени, сколько потребуется для подготовки предстоящего долгого путешествия по Северу.

Извещенный по телеграфу об их злоключениях, генерал-губернатор принял их и постарался сделать все, чтобы они поскорее забыли о мрачном недоразумении в Ишиме.

Высокопоставленный чиновник, представляющий власть царя в Восточной Сибири, наделенный всеми возможными полномочиями и подотчетный только самому императору, генерал-губернатор обязался снабдить их всем необходимым и в результате экипировал их лучше, чем они сделали это сами перед отъездом из Петербурга.

Таким образом, у друзей появилось время осмотреть город и всемерно удовлетворить свою любознательность.

Сейчас перед автором сего повествования лежит знаменитая записная книжка Жака Арно, и он не может отказать себе в удовольствии предложить читателю ознакомиться с теми впечатлениями, которые сей сибирский город произвел на нашего «путешественника поневоле».

Итак, предоставим слово Жаку и возложим на него ответственность за все суждения, что встретятся в тексте.

«9 декабря. Иркутск

Расположенный на 52°18' северной широты и 102°13' восточной долготы, город стоит на слиянии двух рек: Ангары и Ушаковки. Население города составляет примерно тридцать пять тысяч человек, что для столицы края, территория которого в десять раз больше Франции, конечно, слишком мало.

Жители Иркутска ужасающе надоедливы. Их гостеприимство отличается крайней навязчивостью, оно поистине „липкое“, и выдержать его весьма сложно. Наши приключения сделали нас любимцами всего города, и мы решительно не знаем, что с этим делать. В довершение несчастий все, кого принято называть „людьми светскими“, говорят по-французски. Поэтому мы даже не можем отговариваться незнанием русского языка. Мои впечатления происходят, разумеется, из собственного угнетенного состояния духа, и чтобы не показаться сварливым, буду краток как „Путеводитель Жоан“, сей лаконичный справочник путешественника на диване.

Я нахожу, что здесь еще более слепо, чем в Красноярске, стараются подражать парижским модам. Шикарные гостиницы, кричащая обстановка, не имеющая ничего общего с хорошим вкусом, кареты, лакеи, упряжь, одежда, магазины – все это здесь хотят иметь „как в Париже“. Словом, подражателей с избытком.

Больше всего меня раздражают и возмущают люди, обладающие многомиллионным состоянием и занимающие видное положение в обществе. Те, у кого дома – настоящие дворцы, а в оранжереях произрастают чудесные тропические растения, доставка которых сюда стоила безумных денег, те, кто пьет шампанское по тридцать пять франков бутылка, объедается трюфелями и прочими изысканными деликатесами по баснословным ценам и наслаждается всем возможным комфортом, те постоянно твердят: „Мы несчастные дикари, мы не знаем хороших манер, мы не смогли получить достойного европейского воспитания, мы, кто… мы, которых…“ Они напоминают мне тех лицемерных скромниц, что готовы унижаться, лишь бы избежать насмешек или выклянчить похвалу, которую искренний человек, разумеется, никогда им не адресует. Мне в таких случаях всегда хочется им ответить: „Да, согласен. Все совершенно верно. Присоединяюсь к вашему мнению, более того, поддерживаю его. И не будем больше об этом говорить…“

Среди этих людей самыми большими занудами являются золотопромышленники.

Я рад, когда в поисках новых впечатлений отправляюсь на прогулку вместе с Жюльеном и нам, избежав встречи с так называемыми цивилизованными людьми, удается встретить бурятов, китайцев, самоедов, тунгусов, маньчжуров или монголов в национальных костюмах, приспособленных к особенностям здешнего климата. Для этого всего-навсего нужно отправиться на базар, где европейские предметы продаются вперемешку с азиатскими изделиями и можно неожиданно отыскать интересные вещицы.

Иркутск до пожара 1879 года

Китайские купцы, с лицами, густо намазанными желтым жиром, в сапогах с атласным верхом, закутанные в несколько халатов небесно-голубого цвета, сидят на корточках за ящиками с чаем и, словно большие фарфоровые болванчики, качают курносой головой. Персы, с гордым орлиным профилем, в остроконечных шапках, сворачивают и разворачивают ткани из Исфахана; киргизы продают кумыс в бурдюках и то и дело отпивают из них, уменьшая вес своего товара. В шубах, потертых, словно спина осла, сидят крючконосые евреи с загребущими руками и гнусавым голосом предлагают кавказские кинжалы, бухарские ковры, самоцветы из Самарканда, меха сибирской белки и голубого песца, часы из Ла-Шо-де-Фона, коробочки с паштетом из гусиной печени, подзорные трубы и бутылки в серебряных футлярах, содержащие – в зависимости от желания покупателя – шампанское или березовый сок.

Тамошний шум и суета оглушают, но зато радуют глаз.

Я нисколько не сожалею, что не посетил лицей, который местные жители с гордостью показывают иностранцам, равно как и тюрьму – нетрудно догадаться почему. Меня заинтересовал музей, особенно коллекция минералов. Среди его экспонатов я увидел огромные изумруды и невероятных размеров куски бирюзы, а также лазоревый камень и образцы малахита, достигавшие гигантских размеров.

А что еще?

Собственно, это все, что я смог увидеть за два дня. Однако этого вполне достаточно.

Завтра вечером мы выезжаем в Якутск; отличное путешествие длиной в пять или шесть сотен лье. Значит, я наконец распрощаюсь со здешними слишком богатыми домами, где вас пичкают разного рода дорогими кушаньями, которые наши гостеприимные хозяева способны оценить только на основании их стоимости. Распрощаюсь с постоянным промыванием своего бедного желудка, где теперь беспрестанно булькает чай. Распрощаюсь с бесконечными потоками звуков, извергаемых роялями фирмы „Эрар“, которые имеются в каждом доме как минимум в одном экземпляре. Распрощаюсь со слащавой, напомаженной и навязанной вежливостью.

Некий господин пришел предложить себя нам в попутчики. Он уроженец европейской части России. Похоже, он знает те края, куда мы направляемся. Его помощь нам наверняка пригодится. Это торговец мехами, едущий в Нижнеколымск на ярмарку, чтобы там, на месте, закупить меха, точнее, обменять на них свой товар.

Мы выйдем к Берингову проливу. Там завершится первый этап нашего пути в Бразилию по суше.

Однако спокойствие! Повременим с рассказом о стране солнечных ударов. Здесь мы в краю обморожений. Мне не следует забывать, что, прежде чем добраться до экватора, нам еще надобно пересечь полярный круг.

Завтра мы попрощаемся с генерал-губернатором и полковником Пржевальским. О них обоих, а особенно о полковнике, я сохраню самые лучшие воспоминания. Генерал-губернатор был очарователен, и я тем более благодарен ему за его предупредительность, что в довершение всех совершенных им для нас добрых дел он пообещал, насколько это возможно, смягчить условия ссылки почтенного полковника Михайлова.

Он всемогущ и исполнен доброй воли. Я спокоен за участь нашего достойного друга».