Дневник Жака. – Что думает Жак о сибирских волках. – Воспоминание о морской болезни. – Генерал, но не военный. – Сибирские Афины. – Золотодобытчики. – Зависимость значимости человека от шкуры животного, из которого сшита его шуба. – Сибирские простаки. – В ожидании, когда на Ангаре станет лед. – Обидчивое озеро Байкал. – Господин Море. – Иркутск как недостижимая земля обетованная. – Ангара против холода. – Там, где торной дороги нет. – Главное – правильно выпасть из саней. – Падение в глубокий снег. – Месть Моря

– Мой дорогой Жак, признайся честно: тебе ведь начинает нравиться путешествовать? Призываю в свидетели нашего любезного спутника полковника Пржевальского.

– Не пытайтесь отпираться, месье Арно, – откликнулся офицер, – иначе я присоединюсь к месье де Клене и мы по-дружески убедительно докажем вам, что дело обстоит именно так.

– Начинает нравиться… ну, это еще слишком рано утверждать. Если вам не терпится узнать, изменилось ли мое мнение, скажите лучше, что мне стало интересно… с точки зрения наблюдателя.

– Черт возьми, однако ты поднаторел в замысловатых выражениях. Но я запомню твое высказывание. Кстати, после твоих слов у меня возникло сильнейшее желание познакомиться с почеркушками, которые ты делаешь каждый вечер, причем скрытно, словно опасаешься, что тебя застигнут на месте преступления; видимо, твои тайные мысли противоречат твоим высказываниям.

– Как, ты заметил, что я пишу?

– А ты считаешь, что я совсем слепой?.. Я неоднократно видел, как ты, взяв карандаш, что-то тайком заносил в свою записную книжку в красном сафьяновом переплете… Уверен, твои записки закоренелого домоседа весьма любопытны, ибо ты, скорее всего, описываешь впечатления, которые раньше никогда не испытывал, а потому они наверняка отличаются свежестью и оригинальностью.

– Не стану себя хвалить, но то, что ты называешь моими почеркушками, обладает по крайней мере одним достоинством: совершенной искренностью.

– Вот ты и сам признался в сочинительстве.

– А разве я могу соврать? Однако, надеюсь, ты сейчас не будешь требовать от меня чтения этих обрывков рубленых фраз, неловких, зачастую с ошибками…

– Безусловно, буду! Мы с полковником сгораем от желания ознакомиться с содержанием таинственной записной книжки, а так как ты не захочешь огорчить нас отказом, мы просим тебя прочесть нам свои записки.

Жак сопротивлялся недолго, да и то лишь для виду; быстро исчерпав все аргументы, он вытащил из кармана шубы небольшой ежедневник и передал его Жюльену со словами:

– Держи, но читать будешь сам. От твоей настырности я чувствую себя неловко, тем более что в моем талмуде ты можешь встретить совершенно дурацкие фразы.

– Ага! Ты описываешь события день за днем… отличный подход. Даже если местами текст покажется немного скучным, зато изложение будет последовательным, а значит, понятным. Итак, начинаем.

«27 ноября

Вот уже несколько часов, как мы свободны. Я хочу поскорее забыть ужасы нашего плена и наслаждаться счастьем ощущать себя живым. Удивительно, как сразу расширился мой горизонт. Теперь я обращаю внимание на многие вещи, которые раньше не замечал вовсе.

Мы проехали через необозримый лес. Вековые березы с заиндевевшими ветвями необыкновенно красивы и чудесно смотрятся на фоне синего неба.

До ближайшей деревни нас сопровождала пара десятков огромных сибирских волков. Начитавшись книг, написанных кабинетными путешественниками, я ожидал, что волки вот-вот нападут на нас и начнется настоящее сражение. Ну не смешно ли? И полковник, и Жюльен, и ямщик, и даже лошади, похоже, вовсе не заметили стаю.

Полковник любезно согласился объяснить мне, что бедные звери с трудом передвигаются по глубокому рыхлому снегу, засыпавшему лес, вследствие чего охотно используют проложенные людьми дороги, чтобы спокойно добраться туда, куда призывают их волчьи дела.

28 ноября

Дома в Сибири – я имею в виду деревенские дома – вполне могли бы выглядеть нарядно или, на худой конец, живописно. Но на деле это жалкие лачуги, вдобавок еще и уродливые.

Нет ни одного дома с прямыми стенами. Стены кривые в любой хижине, как поплоше, так и побогаче. Двери и окна – хотя можно ли здешние отверстия, затянутые овечьими шкурами вместо стекол, называть окнами? – все перекошенные, деревянные стены, кажется, вот-вот рухнут, а полы такие покатые, что невольно задаешься вопросом, не служат ли они крышей какому-нибудь подземному жилищу.

С одной стороны дома второй этаж тонет в снегу. С другой стороны первый этаж устремляется вверх, и может случиться, что, проходя через комнату в одну сторону, попадаешь в погреб, а если в другую, то оказываешься на чердаке. Удивительно, как в подобных халупах могут жить люди. Хотя, похоже, все эти перекосы связаны с оседанием почвы, происходящим каждый год при ее оттаивании. Но я бы все же добавил: и от нерадивости местных жителей.

Путешествовать в санях удобно, приятно и очень быстро. Кроме тех случаев, когда приходится полностью закрывать верх.

Какие, однако, странные ощущения испытывал я тогда! Нет ни килевой, ни бортовой качки, но, возможно, от той дьявольской скорости, с какой сани мчатся по твердому гладкому насту, возникает ощущение, что вот-вот меня настигнет морская болезнь.

Однако хорошо, что Жюльен об этом не знает!

29 ноября

Мы едем день и ночь. Я сплю в санях. Очень забавно просыпаться с ощущением, что за ночь незаметно проделал бог знает сколько километров.

Мы пересекли небольшую речку, приток Оби. Эта „речушка“, называемая Чулым, на самом деле длиннее и шире Рейна. Пересекли мы ее, естественно, по льду. Лошади, мчавшиеся галопом, глухо и гулко стучали копытами по толстому слою льда, но звук получался какой-то полый, довольно неприятный и тревожный.

Цитирую сей факт для памяти, чтобы напомнить себе, что летом люди перебираются через подобные полноводные реки на лодках.

От одной мысли об этом меня бросает в дрожь.

На подъезде к Красноярску, столице Енисейской губернии, наши сани опрокинулись прямо посреди дороги. Ямщик оказался на удивление неловким. Впрочем, мы остались целы и невредимы. А вот сани потребовали починки. Нам придется задержаться на целые сутки.

30 ноября

Не было бы счастья, да несчастье помогло. Красноярск – очаровательный город, где есть избранное и просвещенное общество. По городу разъезжают роскошные экипажи, а слуги одеты в ливреи с галунами, как в Париже. Деревянные дома роскошны и очень удобны. Есть общественный парк, некогда разбитый среди березового леса. Летом он наверняка великолепен, и в нем по дорожкам гуляют знатные дамы и господа, одетые по последней парижской моде.

Мы отправились с визитом к гражданскому генерал-губернатору, и он принял нас на славу.

Гражданский генерал – какое, однако, странное словосочетание! Но реальность именно такова.

Это связано с тем, что в России все классные чины государственной гражданской службы соотносятся с воинскими чинами. Библиотекаря приравнивают к капитану, мирового судью – к подпоручику, регистратора браков – к майору. Министерские бюрократы, которых иначе чем канцелярские крысы и не назовешь, занимают все ступеньки воинской иерархии, начиная от унтер-офицера и до полковника.

У себя в префектуре я был бы командиром батальона и ходил бы в роскошном мундире. Но Провидение не дало мне родиться подданным царя.

Подобная военизация охватывает все общество, вплоть до самых скромных занятий. Наш ямщик приравнивается к простому солдату, а станционный смотритель чином не ниже капрала.

Но и это еще не все. Женщины имеют право именоваться согласно чину супруга. Часто можно услышать: „мадам полковница“, „мадам капитанша“ или даже „мадам генерал-губернаторша“. „Губернаторша“, конечно, довольно рискованный неологизм, но иначе я сказать не могу.

1 декабря

Полковник Пржевальский, бесспорно, самый очаровательный человек из всех, кого нам только довелось встретить».

– Благодарите, полковник, – прервал чтение Жюльен.

– Я же предупреждал, – произнес Жак, – что мои заметки обладают по меньшей мере одной заслугой, а именно искренностью.

Жюльен продолжил чтение.

«Он подробно показал нам прекрасный город, который мадам Бурбулон называет Сибирскими Афинами. Не стану возражать сей прелестной и бесстрашной путешественнице.

В северных Афинах много состоятельных золотопромышленников, сколотивших баснословные состояния на эксплуатации золотоносных земель. Но здешние выскочки нисколько не напоминают афинян, они кичатся выставленной напоказ роскошью дурного вкуса и предаются глупым и безудержным тратам. Они несносны, ибо ни к селу ни к городу разглагольствуют о своем богатстве, о тысячах бутылок изысканного вина, выпиваемых ежегодно, и о своих каменных домах с железным каркасом, для строительства которых материалы привозят с Урала – и цена у них бешеная.

Мне показали одного господина, который в день оттепели, не желая запачкать колеса новенького экипажа, велел постелить ковры по всему пути его следования.

Он хотя бы проявил оригинальность.

Я побывал на рынке. Очень любопытное зрелище. Все без исключения съестное продается в замороженном виде, и таким образом, нисколько не испортившись, хранится до следующей весны. Окорока, разрубленные на четверти бычьи туши, тетерева, холодец – все отпиливают пилой или отрубают топором. Не забудем также про огромных рыб длиной более метра, которых ставят вдоль прилавков под углом в сорок градусов, и они так и стоят, словно врытые в землю дубовые бревна.

Такой способ сохранения продуктов самый удобный. Торговцы съестным делают запасы мяса и мясных изделий в начале зимы, замораживают их, и на протяжении всех зимних месяцев они сохраняют свою свежесть, какой невозможно достичь даже в морозильных камерах, курсирующих на кораблях между Старым и Новым Светом.

„Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты“ – гласит французская пословица. Аналогичную русскую пословицу можно сформулировать так: я уважаю тебя настолько, насколько дорогой мех ты носишь.

Ни один уважающий себя русский не подаст руки человеку в мерлушковой шапке. Выходя от губернатора, полковник услышал, как лакей пренебрежительно отозвался о Жюльене и обо мне, потому что на нас были шубы из меха лося. Ведь этот мех, самый теплый и самый прочный, обычно носит простонародье, не заботящееся об элегантности!..

Я велел пришить к моей лосиной шубе бобровые воротник и манжеты, и теперь уже никто не причисляет меня к простолюдинам. Покупка бобровых шкурок, совершенная за несколько минут, обошлась мне в триста франков.

Сущие пустяки.

2 декабря

В десять вечера мы отправляемся в путь. Город тих. Афиняне пьют шампанское, танцуют котильон и режутся в карты.

Мое высказывание относительно тишины в городе не совсем верно. Ибо со всех сторон я слышу особый шум, похожий на тот, который производило бы падение маленького молоточка на наковальню.

Навязчивое „динь-дзинь“ прошлой ночью помешало мне заснуть. Я спросил полковника, что это такое, и он, со своей обычной любезностью, объяснил.

Опасаясь воров, сибиряки заимствовали у китайцев странный обычай: всю ночь производить шум, чтобы предупредить грабителей, что они начеку. Хозяева бродят по дому, от подвала до чердака, обходят все помещения, указывая таким образом злоумышленникам место, где они в настоящее время находятся, и изрядно облегчая жуликам ночной грабеж.

Простаки всегда были и есть во всех странах. Поэтому поспешу заверить, что в Красноярске простаки не более наивны, чем парижская полиция, которая в одно и то же время посылает патруль обходить одни и те же кварталы, причем всегда по одному и тому же маршруту.

Со 2 по 8 декабря

Мы едем днем и ночью. Останавливаемся, только чтобы поесть и сменить лошадей. Мороз усиливается. Это признанный факт. Поэтому не стоит все время к нему возвращаться. Однако в наших шубах мороз переносится совсем неплохо, а это главное.

Мы пересекаем целую череду речек. Мне все равно, потому что они замерзли. Минуем несколько деревень, одну за другой; затем проезжаем два города: Канск и Нижнеудинск, их я всего лишь упомяну. Не сравнивать же их с Афинами!..

Наст становится все более неровным. Наконец-то показались роскошные сосновые леса! Все прекрасно. Через несколько часов мы достигнем Иркутска, преодолев тем самым двести с небольшим лье, отделяющих его от Красноярска».

– Вот и все, – завершил Жюльен. – Браво, дорогой. Прими мои самые искренние поздравления. Все абсолютно точно и лаконично, а легкая ирония, отличающая твой рассказ, придает ему совершенно особый аромат.

Присоединившись к похвалам, расточаемым Жюльеном его другу, полковник тем не менее явно о чем-то задумался.

Заметив это, Жюльен спросил, не показались ли ему некоторые пассажи излишне дерзкими, по крайней мере по форме.

– Вовсе нет, – ответил офицер. – Эти наброски хороши тем, что в них все достоверно и узнаваемо. Меня занимает иная мысль, а именно настойчивость, с какой месье Арно при каждом удобном случае заявляет о своей неприязни к перемещению по воде. Вскоре впереди покажется Иркутск, расположенный, как вам известно, на другом берегу Ангары. А Ангара – река, не похожая ни на одну другую реку Сибири. Поэтому возможно, что лед на ней еще не встал.

– Но ведь есть же деревянный мост, связывающий город с пригородом на левом берегу?

– Боюсь, как бы его не снесло. Тогда придется переправляться на пароме.

– Никогда! – резко воскликнул Жак. – Я путешествую только по суше и бегу прочь от любой воды. Я готов ждать, пока Ангара замерзнет, или обойду Байкал по берегу.

При этих словах ямщик испуганно обернулся. Хотя он ни слова не понимал по-французски, название Байкал, пойманное им на лету, произвело на него неожиданное впечатление: он страшно испугался. Бросив умоляющий взгляд на путешественников, он обратился к полковнику с пространной речью, которую тот терпеливо выслушал.

– Что он говорит? – спросил заинтригованный Жюльен.

– Вот буквальный перевод его слов: «Ваше благородие, попросите их милостей не произносить этого названия. Вы же знаете, что он хочет, чтобы его называли Господин Море, иначе Он рассердится и утопит тех смельчаков, что так дерзко и непочтительно о нем отзываются. Ваше благородие! Хотя я и бедный человек, вы же не хотите смерти смиренного слуги нашего царя-батюшки? Если их милости не согласятся называть его Господин Море[9], он на меня осерчает и при первой же возможности, когда я поеду через него на санях по льду из Иркутска в Кяхту, отомстит мне». Чего уж тут, – добродушно промолвил полковник, – сибирский крестьянин – он такой. Даже под страхом наказания он не избавится от суеверий, он даже гордится ими. Так что не стоит и пытаться переубедить его.

– Договорились, любезный, – ответил Жак ямщику устами полковника. – Мы чужестранцы, и Господин Море, которому мы скоро будем иметь честь засвидетельствовать свое почтение, не станет держать на нас зла.

– Да хранит вас Николай Чудотворец и Божья Матерь Казанская!

Большой почтовый тракт, врезаясь в долину Ангары возле станции Половинная, примерно в ста двадцати километрах от Иркутска, дальше, до самой столицы Восточной Сибири, тянется вдоль реки.

Всю дорогу, пока сани летели стрелой по левому берегу Ангары, ее бурные волны гнали перед собой огромные глыбы льда, стремительно катившиеся между скалистых берегов.

За поворотом дороги взору путешественников открылось несколько колоколен и собор, чей купол возносился над березами и соснами, согбенными под тяжестью снега. Это был старинный Знаменский монастырь, расположенный неподалеку от Иркутска. Действительно, до города оставалось не более одного лье. Лошади, подбодряемые ямщиком, мчались во весь опор.

– Эй, залетные!.. Ласточки мои!.. Шибче!

Вскоре показались городские стены с зубцами, над которыми высились золоченые купола соборов с греческими крестами. Солнце оживило яркую синеву небес, согрело старинное золото куполов, и они, подобно бесценным сокровищам, засверкали на лазурном бархате небесной шкатулки.

Полноводная Ангара предстала во всем своем величии; омыв подножия стен, она устремлялась на северо-запад, не переставая ворочать ледяные глыбы самых невероятных форм и размеров. Ледяная вода, ворошившая льдины, отливала металлическим блеском. И трое путников воскликнули одновременно.

– Иркутск! – восхищенно вымолвил Жюльен, совершенно очарованный величественным зрелищем.

– Ангара не замерзла! – жалобно проговорил огорченный Жак.

– Плавучие глыбы льда снесли мост, – обеспокоенно произнес полковник.

– Ну что ж! Могу лишь повторить: подождем, пока река замерзнет, – подвел итог Жак.

– Разве вы не знаете, что из всех сибирских рек – а рек в Сибири множество – Ангара замерзает медленнее всего? Иногда она на протяжении всей зимы победоносно сопротивляется атакам сильнейших морозов.

– Ах, черт! Это уже серьезно.

– Так как в этом году особенно холодно, я не сомневаюсь, что она замерзнет, но не раньше чем через неделю[10].

– Но почему, скажите на милость, прекрасная капризница не хочет подчиняться общим правилам?

– Причина очень проста: из-за рельефа местности. Ослепительная водная гладь озера, которое мы вскоре увидим, если повернем на юг, и которое я должен именовать морем, иначе нам грозит стать свидетелями того, как наш ямщик мигом поседеет, расположено на высоте примерно в пятьсот метров над уровнем моря.

– Однако озеро Титикака[11] находится на много сантиметров выше, но оно гораздо менее требовательно, – насмешливо прервал говорившего Жак.

– На какие-то жалкие триста пятьдесят тысяч, – ответил Жюльен. – Так что Господин Море Байкал со своими двумя стами двадцатью лье в длину и от пятнадцати до двадцати лье в ширину вскоре отвоюет свое первенство.

– А так как, – продолжил полковник, – Ангара является единственной рекой, вытекающей из этого огромного резервуара пресной воды, самого большого в северной Азии, то неудивительно, что течение у нее необычайно быстрое. Ангара живо сопротивляется холоду и сдается только после долгой отчаянной борьбы. Первыми замерзают глубинные слои, а собственно лед начинает формироваться возле берегов. Тотчас же куски льда, несущиеся по волнам, стремятся соединиться с придонным ледяным слоем. Воды, скованные сверху и снизу и сжатые с боков, не замедляя бешеного бега, пробивают то тут, то там ледяные массы и с силой разбрасывают их по сторонам. Напрасные усилия. Словно склеивая раствором кирпичи, холод примораживает льдины друг к другу с такой скоростью, что река, желая избежать ледяных объятий, покидает свое ложе и бурными ручьями разливается по равнине. Вот тогда холод и одерживает победу, мгновенно превращая в лед ту немногую воду, что осталась в русле и скатертью разлилась по полям. Волнующая борьба холода и воды длится от недели до десяти дней.

– Иначе говоря, мы не можем попасть в Иркутск обычным путем.

– По крайней мере, пока не дождемся победы зимы над мятежной рекой.

– Или обогнем исток Ангары по льду Байкала.

– Моря!.. ваша милость, Моря! – простонал ямщик.

– Договорились, «по льду Моря». А ты, братец, оказывается, трусоват…

– Как вы считаете, Море уже замерзло?

– Я в этом уверен.

– Как далеко от него мы находимся?

– Примерно в пятнадцати французских лье.

– Четыре часа, если ехать на санях. Для нас это ерунда!

– Если вы мне доверяете, господа, – подвел итог Жюльен, – мы направляемся выразить наше почтение Господину Море.

Сани быстро взлетели на левый берег Ангары и помчались в юго-восточном направлении.

Путешественники не преминули отметить, что большой тракт с его тонким покровом снега, накатанным за долгое время упряжками, остался в стороне. Торная дорога исчезла. Оставалось только уповать на ловкость ямщика и слепо довериться инстинкту лошадей, которые, утопая в снегу по самую грудь, рывками пробирались сквозь сугробы, рискуя опрокинуть экипаж.

Иногда русло Ангары сужалось, пролегая между двумя отвесными скалами, и приходилось с большой осторожностью продвигаться по краю обрыва, где каждый неверный шаг грозил падением, возможно даже смертельным. Несколько раз трем спутникам приходилось покидать возок и некоторое время идти пешком, поскольку ямщик не ручался, что сможет безопасно провезти сани. Наконец они добрались до горной гряды, именуемой Байкальским хребтом и протянувшейся вдоль берега озера с юга на северо-восток.

Преодолев в конце концов теснину, где на дне ревела, борясь с ледяными глыбами, Ангара, путешественникам осталось лишь спуститься к показавшейся вдали застывшей глади озера.

К несчастью, при выезде на склон у ямщика на мгновение возникло обманчивое ощущение ровной дороги и полной устойчивости его упряжки, в то время как лошади, почувствовав отлогий спуск и не испытывая более привычного сопротивления саней, ускорили свой бег. Сани, разумеется, не пришлось упрашивать заскользить вниз; весьма пологий склон скорее требовал прибегнуть к помощи тормозов; но тормозов не случилось, и они помчались вперед с устрашающей скоростью. От стремительного бега саней кружилась голова, и ямщик понял, что он не в состоянии замедлить ход упряжки.

Катастрофа была неминуема.

– Господа, – прозвучал в поднятом полозьями вихре снега бесстрастный голос полковника, – сейчас мы опрокинемся. Точнее, вылетим из саней. Но не пытайтесь за них уцепиться. Лучше падайте. Снег глубокий, он смягчит падение.

Едва Жак и Жюльен успели внять этому мудрому совету, как оба почувствовали, что с неслыханной скоростью разлетаются в разные стороны.

Коренная лошадь упала, а сани, проделав пируэт, рухнули в ямину, наполненную снегом, куда вместе с ними свалился и отчаянно орущий ямщик:

– Море мстит!.. Святой Иннокентий, мы пропали!