Казак и староста. – Трогательная история сына французского солдата. – Неожиданный гонец. – Награжденный и наказанный одновременно. – Освободитель. – Жак требует саблю. – Капитан Еменов сохранил уши, но потерял эполеты. – Два года службы простым солдатом. – Завтрак. – Жюльен возвращает Жаку его слово. – Преображение Жака. – Кредо Жака. – Go ahead! – По дороге в Иркутск. – Прощание со старостой. – «Нет, не прощайте… до свидания!» – Искупление

Выбирая солдата присматривать за старостой, капитан Еменов просчитался. Он отправил к старосте казака из взвода, дежурившего в сенях возле его двери, а значит, того, кто слышал его разговор с французскими пленниками. Ибо капитан не считал нужным говорить тихо и даже позволял себе срываться на крик. Ему было все равно, слышат его казаки или нет, ведь он был уверен, что, раз он говорит по-французски, стало быть, никто из солдат ничего не поймет. Он полагал, что русский солдат, как и солдат немецкий, похож на механизм, созданный исключительно для службы. Этот механизм готов пассивно подчиняться, нести службу достаточно продолжительный срок и совершенно не способен возражать, наблюдать и самостоятельно мыслить. Идеальный солдат.

Так что конвойный офицер капитан Еменов, с полным правом ожидавший слепого подчинения и строгого исполнения предписания относительно старосты, изрядно бы растерялся, если бы случайно услышал разговор между казаком и ссыльнокаторжным старостой.

– Да, батюшка, – говорил казак бывшему полковнику, – капитан приставил меня к тебе, чтобы я не позволял тебе разговаривать с французами, ибо сторож предал тебя, не пошел в Томск, а передал твое письмо капитану. А тот велел держать доносчика взаперти до отправки партии, чтобы ты подумал, что он отнес твое письмо.

– Почему ты мне это рассказываешь, – недоверчиво спросил староста, – и почему ты вдруг заинтересовался участью этих двоих несчастных?

– Потому что я знаю, что они невиновны, они не устраивали заговоров против нашего батюшки царя и вдобавок не являются ни подданными нашего государя императора, ни нигилистами.

– Все верно, – промолвил староста с легкой иронией в голосе. – А откуда ты это знаешь?

– Послушай, батюшка, – снова заговорил солдат, – ты мне не веришь, но ты не прав. Я понимаю, у тебя резону нет доверять мне, ты осторожничаешь, потому что вокруг полно доносчиков. Но я могу в один миг доказать тебе, что все твои сомнения в моей искренности совершенно несправедливы.

Последняя фраза, произнесенная на великолепном французском, произвела на старосту неизгладимое впечатление.

– Так ты знаешь французский?.. ты… простой казак?

– Да, батюшка.

– Наверняка среди конвойных ты один такой.

– Ты правильно говоришь, батюшка. Благодаря тому что я знаю французский, я понял, что арестованные стали жертвами ужасного недоразумения или же чудовищного злоупотребления властью.

– Согласен. Но это не объясняет, почему ты готов им помочь, даже с риском нарушить приказ и понести суровое наказание.

– Ты прав, батюшка, сейчас я все тебе объясню. Я, конечно, подданный государя императора, но я тоже француз.

– Разве такое возможно?

– Возможно. Мой отец, которому во время Русской кампании исполнилось двадцать лет, служил в Молодой гвардии Наполеона. Когда он попал в плен, его отправили в Сибирь. Хорошо принятый в киргизской деревне на берегу Ишима, он много лет спустя женился на дочери вождя. Я самый младший ребенок в его многодетной семье. И хотя мой отец стал настоящим сибиряком, он никогда не забывал Францию. Особенно любил он слушать гармоничное звучание своей родной речи. Я родился, когда он уже состарился, и он постарался сделать все, чтобы научить меня языку своих отцов, так что я довольно правильно говорю по-французски. Потом мне выпала участь идти в солдаты. Это было давно. Тем временем мой старик-отец умер, окруженный всеобщим уважением. Я с неизменной нежностью вспоминаю его и люблю французов точно так же, как любил его. Когда я один, я громко разговариваю на родном языке отца, и сердце мое бьется сильнее… мне кажется, что я слышу отцовский голос. Батюшка, ты можешь доверять казаку, сыну француза.

– Я тебе верю, сын мой, – ответил растроганный староста. – Но скажи мне, что ты хочешь сделать?

– У меня одна из самых лучших лошадей в конвойной команде. Напиши новое письмо генерал-губернатору. Я отвезу его, поскачу без остановки. Мой скакун одним махом преодолеет семьдесят верст, разделяющие Ишим и Томск.

– Прекрасно. Но как тебе удастся проникнуть к генерал-губернатору?

– На прошлой неделе меня отправляли курьером. У меня еще осталась бляха, которую правительственные гонцы цепляют на рукав. Ты же знаешь, что губернаторы лично получают почту, в какой бы час ее ни привезли.

– У тебя на все есть ответ, дитя мое… Что ж, держи, – проговорил он через несколько минут, – вот письмо, написанное теми же словами, что и письмо, с которым так гадко поступил несчастный сторож. Поезжай, дитя мое, и пусть тебе способствует удача. Езжай! И да хранит тебя благословение старика, который так же любит доблестную нацию, потомком которой ты являешься.

– Спасибо, отец. Я сумею исполнить твое поручение. До скорой встречи.

Храбрый казак взнуздал коня, вскочил в седло и под покровом темноты отправился в путь, не замеченный своими товарищами.

Он мчался так быстро, что вечером того же дня уже входил в покои генерал-губернатора.

Его приезд привел в смятение тамошнее начальство. Едва лишь глава губернии бросил взгляд на строки, написанные полковником Михайловым, как тотчас принялся отдавать распоряжения, выполнявшиеся четко и с поистине невероятной скоростью. Не прошло и десяти минут, как генеральские сани уже стояли запряженные во дворе. Взвод жандармов выстроился рядом с тройкой, и адъютант губернатора, получив надлежащие инструкции, выполнение которых он обязался проследить, занял место в санях.

Посланец, по-прежнему стоявший как каменное изваяние, с правой рукой, словно приклеенной к его бескозырной фуражке, ожидал, когда ему дадут команду «вольно».

– Теперь очередь за тобой, – произнес генерал. – Ты самовольно, без приказа покинул свой пост. За это ты должен быть наказан. Тебе дадут свежую лошадь, и ты сейчас отправишься вместе с жандармами. Прибыв в Иркутск, ты явишься в военную тюрьму, где отбудешь месячное заключение. Ты меня понял?

– Так точно, ваше высокоблагородие!

– Но не в камере для рядовых… а в камере для унтер-офицеров. Хотя ты и нарушил дисциплину, ты помешал совершиться беззаконию на землях его царского величества. И я жалую тебе чин сержанта. А теперь иди!.. Ты достойный слуга государя императора.

– Благодарю, генерал, – с сияющими глазами ответил казак.

В сопровождении отряда жандармов сани вихрем понеслись по дороге, сделав остановку в Семилужках и Ишиме, чтобы сменить лошадей, и после ночной скачки прибыли на полуэтап в тот самый момент, когда капитан Еменов хрипел в руках Жюльена де Клене, в ярости сжимавшего ему горло.

Команда «Опустить ружья!» заставила отступить солдат, уже готовых разделаться с французом. Получив наконец возможность дышать, капитан жадно сделал большой глоток воздуха, затем, пошатываясь, поднялся и, увидев, что перед ним адъютант генерал-губернатора, да еще и в чине полковника, принял самую что ни на есть почтительную позу.

Адъютант же вежливо поклонился обоим друзьям и, обращаясь к ним по именам, произнес:

– Граф де Клене, месье Арно, я прибыл исправить недоразумение, жертвой которого вы стали. Вы свободны, господа, и от имени его превосходительства генерал-губернатора я приношу вам извинения. Поскольку вас оскорбили публично, мы официально доведем наши извинения до сведения посла вашего правительства. А поскольку вам, господа, по вине офицера, состоящего на службе у государства, нанесен материальный ущерб, то я получил распоряжение предложить вам возместить его в той форме, в какой вам будет удобнее. Если вы захотите вернуться в Томск, вы станете гостями губернатора, который снабдит вас всем, что может пригодиться вам в дальнейшем путешествии. А если вы хотите продолжить путь, то я провожу вас до Иркутска, где его высокопревосходительство генерал-губернатор Восточной Сибири постарается сделать все, чтобы загладить сей неприятный инцидент, а также в полной мере возместит вам материальные убытки.

Жак и Жюльен, обрадованные чудесным вмешательством и глубоко растроганные честными и достойными словами бравого офицера, бросились дружески пожимать ему руки, сопровождая рукопожатия искренними излияниями чувств, что вполне соответствовало душевному состоянию французов, ибо всего несколько минут назад они уже приготовились покинуть мир живых.

Капитан Еменов стоял словно сраженный молнией и бросал растерянные взгляды на своих бывших жертв и на свое начальство.

С презрительным видом Жюльен прошел мимо капитана, не удостоив его даже взглядом, но Жак, более злопамятный, не намеревался прощать нанесенное им оскорбление, а потому обратился к адъютанту с просьбой:

– Не можете ли вы, полковник, оказать мне одну услугу?

– Я полностью в вашем распоряжении.

– Вот и прекрасно! Тогда будьте так любезны и дайте мне вашу саблю. Мне очень хочется свести счеты с этим господином и отсечь ему хотя бы одно ухо, чтобы он заплатил за все унижения, которым он нас подверг. А вы вместе с моим другом месье де Клене станете моими секундантами.

Помедлив, адъютант промолвил:

– Я не могу удовлетворить вашу просьбу, месье. Однако закон предусматривает для виновных не менее суровые наказания. Вряд ли во всем мире найдется более плачевное зрелище, чем процедура разжалования военнослужащего. Впрочем, сейчас вы сами увидите, как на вашего обидчика обрушится карающий меч правосудия.

– Но послушайте, полковник!.. – разом воскликнули оба друга. – Не будьте с ним слишком строги! Пощадите его!

– Господа, я получил приказ, обязательный к исполнению, и не вправе отменить его, – с горечью в голосе промолвил адъютант.

– Еменов, – произнес он, обращаясь к конвойному офицеру, – ты изменил своему долгу, поступил недостойно, позабыв о том, что ты служишь императору, а это большая честь. Поэтому от имени его царского величества я отрешаю тебя от должности и лишаю звания… Самый старший из унтер-офицеров сорвет с тебя эполеты и сломает твою шпагу. На протяжении двух лет тебе придется служить простым солдатом в пионерной роте без права ношения оружия.

– Надеюсь, нам не требуется присутствовать при исполнении вынесенного сейчас приговора? – спросил Жюльен. – Честно признаюсь вам, подобного рода зрелище нас ничуть не привлекает. Кроме того, мой друг, которому только что пришлось провести ночь в снегу, совершенно разбит. Я буду вам очень признателен, если вы избавите нас от пребывания на этом лютом холоде.

– Как вам будет угодно, господа, – учтиво ответил адъютант.

Спустя десять минут он вернулся в комнату, где провел ночь теперь уже бывший капитан Еменов, а теперь сидели оба друга. Адъютанта сопровождал староста.

– Теперь можете пообщаться с вашими подзащитными, Сергей Иванович. Уверен, они будут рады пожать вам руку, ибо своей свободой они обязаны только вам.

При виде старика оба друга вскочили и бросились обнимать его, осыпая словами самой искренней благодарности.

– А теперь, когда справедливость восстановлена, вы позволите, господа, предложить вам завтрак немного более существенный, нежели тот, коим пришлось вам довольствоваться последние два дня? Надеюсь, вы также позавтракаете с нами, Сергей Иванович? Правила не запрещают вам провести час-другой в обществе друзей.

– Охотно, полковник Пржевальский… Василий Петрович. Хотя у меня не так уж много времени: партия вот-вот отправится дальше по этапу.

– Вы сможете нагнать ее в санях бывшего конвойного офицера. Ибо я обязан сообщить вам, что его высокопревосходительство желает, – выделив интонацией последнее слово, произнес адъютант, – чтобы вы пользовались санями на протяжении всего пути.

– Нет, – с решимостью в голосе ответил староста. – Однако не просил вас его высокопревосходительство что-нибудь передать мне лично?

– Да, просил. И вот его точные слова: «Скажите тому, кто долгое время был моим верным товарищем и в ратной славе, и в мирных трудах, что, как бы далеко мы друг от друга ни находились, память о нем всегда будет жить в моем сердце и что я по-прежнему надеюсь вновь увидеть его среди нас, где он по праву займет достойное место».

– Если Богу будет угодно, – скромно промолвил ссыльный.

Ординарец принес самовар, от которого исходил аромат отменного чая, качество которого при том холоде, что стоял на улице, все быстро оценили.

А вскоре принесли и завтрак, состоявший из наспех захваченных в момент отъезда продуктов, которые, после того как они проделали путь в деревянном ящике, пришлось размораживать, ибо холод превратил в лед и жаркое, и консервы, и хлеб, и фрукты.

Сотрапезники, чудесным образом сведенные судьбой за одним столом, поначалу отдали должное импровизированному пиршеству в ущерб беседе, но, когда первый голод был утолен, разговор стал оживленным.

Адъютант взял слово:

– Итак, господа, насколько я понял, каким бы странным ни казалось ваше решение, вы намерены совершить неслыханный доселе в истории путешествий подвиг и добраться по суше до Бразилии, для чего вам придется проехать всю Азию и обе Америки?

– Право же, – весело ответил Жюльен, – признаюсь вам, что я уже почти забыл об этом. А ты, Жак?

– Я тоже. К тому же со времени нашего отъезда из Петербурга я стал привыкать к своей новой жизни. Не скажу, чтобы поначалу она мне особенно нравилась, и я, собственно, просто дал согласие отправиться в дорогу. Однако постепенно я стал смотреть на свою новую жизнь по-другому, втянулся в нее, и она мне даже стала нравиться, но тут случилось известное вам недоразумение…

– Окончательно отвратившее вас от путешествия по здешнему холодному краю, – печально улыбаясь, промолвил староста. – И это еще слабо сказано, не так ли, Василий Петрович?

– Согласен с вами, Сергей Иванович, а господа французы должны благословлять свою счастливую звезду за то, что встретили на своем пути столь достойного человека, как вы.

– Ну, я бы не стал утверждать, что дальнейшее путешествие меня не привлекает, как предположил наш дорогой друг уважаемый полковник Михайлов, – добродушно промолвил Жак. – Я готов путешествовать где угодно и куда угодно, но только по суше. И…

– Послушай, – вступил в разговор Жюльен, – признайся, что ты охотно вернулся бы в Париж… И пусть тебя это не смущает, ведь если мы и не осуществим наш план, национальная честь нисколько не пострадает, ибо мы путешествуем не ради славы… А так как в это безрассудное и достаточно рискованное предприятие вовлек тебя я, то я обязан вернуть тебе слово… Если, конечно, ты не предпочтешь изменить наш маршрут, вернуться в Европу, добраться до какого-нибудь порта и сесть на корабль, идущий в Рио-де-Жанейро.

Передернув плечами, Жак с живостью, которой прежде Жюльен в нем не замечал, воскликнул:

– Да лучше я на каждом шагу стану сталкиваться с капитанами Еменовыми! Лучше я снова займу свое место в окружении взвода солдат и буду спать под открытым небом на снежной постели, приготовленной ворами! Я готов идти пешком до самого Берингова пролива, зимовать во льдах за полярным кругом, приручать белых медведей, питаться тюленьим жиром в чумах чукчей, но никогда даже мимолетная мысль, ты слышишь, ни одна мысль о том, чтобы сесть на пароход, никогда не посетит меня! Ты сказал мне, что национальная честь не пострадает. Согласен, мы не англичане и не заключали пари. Я отправился в путь без всякой охоты, исключительно под твоим давлением, и ехал совершенно без энтузиазма. Но теперь я должен тебе сказать, что настроение мое изменилось, и я заявляю, что хочу ехать дальше, пусть даже мне суждено сложить голову в дороге! В начале нашего пути я сильно колебался и не боюсь в этом признаться. Но сегодня воля моя непреклонна, и я, подражая американцам, передам это в двух словах: Go ahead! Вперед!

– Браво! – в один голос воскликнули сотрапезники, возбужденные такой неожиданной тирадой.

– Если вы со мной согласны, – продолжил Жак, – мы выпьем на прощание за здоровье нашего почтенного друга полковника Михайлова и за здоровье его высокопревосходительства губернатора… Затем, воспользовавшись любезным предложением полковника Пржевальского сопроводить нас в Иркутск, мы без промедления отправимся в дорогу.

– Я весь в вашем распоряжении, господа, – любезно ответил адъютант. – Ваша решимость особенно радует меня, поскольку мне представляется прекрасная возможность совершить приятное путешествие в обществе двух спутников, к коим я питаю живейшую симпатию…

– А мы от всего сердца питаем к вам самые глубокие дружеские чувства.

– Прошу еще минутку вашего внимания, – проговорил адъютант. – Проезжая через Ишим, я расспросил тамошнего сторожа, и он рассказал, что приключилось с вашим багажом. Его полностью разграбили, за исключением вот этого маленького чемоданчика с бумагами, не имевшими для грабителей никакой ценности. Поэтому соблаговолите посмотреть, все ли документы на месте.

– Всё в целости и сохранности, – ответил Жюльен, быстро проглядев содержимое чемоданчика. – Паспорта, векселя, рекомендательные письма и даже моя карта полушарий. Это самое ценное из багажа, поэтому примите мою двойную благодарность.

– Тогда, господа, в путь. Сани просторные, и мы легко поместимся все вчетвером. Таким образом, Сергей Иванович, мы будем иметь удовольствие еще – увы! – немного времени провести в вашем обществе. Но возможно, вы измените свое решение?

– Нет, Василий Петрович, оно остается неизменным.

Едва все четверо уселись в сани, как те помчались с баснословной скоростью, свойственной сибирским упряжкам, и мигом нагнали печальный конвой. Полковник Михайлов, вновь ставший скромным старостой, вышел из саней и на прощание обнял Жака и Жюльена; оба француза, со слезами на глазах, долго не выпускали старика из объятий.

Избавленные от страданий и унижений, с которыми им пришлось столкнуться в последние полутора суток, друзья в полной мере осознали весь ужас жизни каторжников, а потому не могли не восхищаться героизмом добровольного мученика, который, отказавшись от привилегий, шел по ледяной равнине, ободряя примером и поддерживая словами своих скорбных товарищей по несчастью.

– Прощайте, дети мои, прощайте, дорогие, – тихо промолвил староста.

– Нет, не «прощайте», а «до свидания», полковник! – живо воскликнул Жак. – Надеюсь на обратном пути увидеть вас уже в Петербурге, где вы, вернувшись в общество, вновь займете в нем то место, которое достойно занимали прежде. Поэтому я снова говорю вам: до свидания!

Сани тронулись, пролагая путь между двумя шеренгами кандальников.

– Я разделяю ваше желание, месье, – произнес адъютант, приказав ямщику умерить бег лошадей, – но, увы, не разделяю ваших надежд. Полковник Михайлов из тех людей, чью неукротимую натуру невозможно сломить. Какое несчастье, что этот поистине железный человек не в состоянии ни на шаг отступить от своих принципов!.. Да эта скотина-ямщик словно намеревается раздавить этих несчастных. Смотрите!.. его правая пристяжная чуть не опрокинула вашего давнего знакомца, бывшего капитана Еменова. Вон он, идет пешком, рядом с ворами, которые смотрят на него с явной неприязнью.

– Бедняга! – вздохнул Жюльен. – Какое ужасное наказание!

– Вы, конечно, можете пожалеть его, но если сейчас по этапу идете не вы, то это отнюдь не его заслуга. В сущности, этот презренный негодяй не заслуживает снисхождения.

– Брр, – поежился Жак, – нельзя ли попросить закрыть верх саней? Я жутко замерз, мне кажется, что такой холод не выдержат даже белые медведи. Если ты, Жюльен, не возражаешь, из Бразилии мы будем возвращаться в теплое время года. Конечно, путешествие в тарантасе имеет свои неудобства, но, черт побери, поездка в санях не всегда сулит одни лишь приятности.

– Как, – удивленно воскликнул адъютант, – вы действительно собираетесь вернуться этой же дорогой?

– Совершенно верно. Если бы я узнал, что мне придется хотя бы пять минут проплыть по воде, я бы немедленно повернул назад. Что поделаешь, я неисправим!