В эпоху Зауральского очага металлурги почитали Солнцеголового59 – духа-мастера, первопредка горщиков, литейщиков и кузнецов. Он – хранитель секретов меди, покровитель литейного очага и собиратель металлургических земель.60

Солнцеголовый живет сразу в трех мирах. Его лицо сияет как солнце, от него исходят лучи. Он приобщен к небесному огню, его знание даровано верхним миром. Его главные помощники – птицы Верхнего неба: орел, сокол, коршун. Некоторые вспоминают, что он и сам мог птицей оборачиваться.

Тело и руки Солнцеголового живут в среднем мире: он мастер и свои знания воплощает в усердной работе. На руках у него три пальца, потому что он не человеческой породы. Но он подпоясан, значит, он не бесплотный призрак. Как и в людях, в нем есть жизнь – настоящая, деятельная, бурлящая. Его пояс из пяти колец, он скрепляет пять душ; Солнцеголовый покровительствует мастерам-мужчинам.

Стоит Солнцеголовый на нижнем мире. Он укоренен там, откуда берется руда. Потому-то у его ног всегда сидит волк или змей. Они лучше всех знают нужные норы.

Дело было так. Под дождем и пронизывающим ветром мастера поднимались на площадку, их там долго не было. Во главе старший, за ним опытные литейщики, есть и новички – и всем страшно. Как подготовят руду, старший надевал шаманскую одежду61 и начинал первую плавку62. Он пел песню предков на древнем языке, который уж мало кто помнил, остальные молчали.

Ритуальный горн лепили небольшим. Рядом втыкали медную фигурку Солнцеголового и птиц-покровителей. Разжигали, ждали. Когда подходило время и горн остывал, разбивали тигель – с замиранием смотрели на слиток. Старший его осматривал и решал, удалась ли плавка. Если да, то слиток вместе с Солнцеголовым и птицами относили к святилищу. И начиналась работа. Но бывало, что первая плавка не удавалась. Тогда птиц-покровителей наказывали за то, что не сумели добыть с неба огонь для горна. Им гнули и прокалывали крылья, в ярости могли даже голову открутить. Затем выбирали Солнцеголовому новых медных помощников и повторяли плавку.

Когда же мастера завершали работы на площадке и собирались возвращаться на поселение, старший бережно оборачивал Солнцеголового в бересту. К нему подселяли птиц-помощников – и успешных, и провинившихся. И еще обязательно что-нибудь круглое: медные натертые зеркала, диски для добывания огня, фигурные бляхи – это знак солнца. Затем сверток укладывали под укромный камень до следующего раза.

Печи Зауральского металлургического очага остыли в начале третьего века до нашей эры, а мастера будто испарились. Археологи не нашли ни признаков сражений, ни следов кочевья. Перестали уральцы чтить духа-покровителя, собирателя зауральских мастеровых земель. А медные фигурки так и остались лежать завернутыми в бересту, не дождавшись следующей плавки. На скалах по берегам Исети и Миасса, на мысах у озер Иткуль и Багаряк. С тех пор некому пригласить их к ритуальному горну, некому послать на небо за солнечным жаром.

Но секреты древнего уральского литья не пропали. Их сохранили на западном склоне Среднего Урала – на Вишере и Чусовой. Поначалу предуральские металлурги мастерством не блистали и все больше поглядывали не на исетских умельцев, а в сторону мастеров Верхней Волги и Нижней Камы, на тех, что теперь археологи зовут ананьинской культурой. Но исчез иткульский очаг, затем и ананьинская культура, а предуральские мастера умений не растеряли, да еще и дополнили их хитростями южан – скифов и сарматов. Сегодня их работы мы называем «пермский звериный стиль».