В начале 1920-х гг. представления о будущем хозяйственном значении Обского Севера, как и российской Арктики в целом, основывались скорее на понимании ценности его громадного, но почти не исследованного природно-ресурсного потенциала, чем на каких-то четких плановых установках. Во многом это было связано с тем, что в части минеральных ресурсов, которые виделись важнейшей предпосылкой единственно прогрессивного, как тогда считалось, типа развития – индустриализации, богатства Дальнего Севера Западной Сибири практически равнялись нулю, хотя уже тогда, в условиях практически полной геологической неизученности региона, высказывались предположения, что районы Полярного Урала, сложенные теми же горными породами, что и Средний Урал, могут содержать крупные рудные запасы[121]. Включение всей территории Тобольского Севера в ноябре 1923 г. в состав вновь образованной Уральской области если и не было напрямую связано с ориентацией на перспективы индустриализации северных территорий, то по крайней мере было обусловлено уверенностью, что Урал, более развитый в индустриальном отношении, чем Сибирь, способен будет не только двинуть вперед полномасштабное народнохозяйственное использование северных ресурсов, но и оказать более действенное социально-культурное влияние на условия жизни коренных народов Севера[122]. Однако сколько-нибудь реальные планы вовлечения в индустриальное развитие природных ресурсов Севера касались лишь ближнего Тобольского Севера с его почти нетронутыми богатейшими запасами древесины.

В отношении Приполярного Севера перспектива его экономического развития связывалась почти исключительно с восстановлением и рациональным использованием возможностей его традиционных промыслов (рыболовство, добыча пушнины, оленеводство). При этом стартовый уровень развития дальнего Тобольского Севера – после опустошительных последствий Гражданской войны, разрухи и голода – в целом характеризовался как близкий к полной деградации: «Тобольский Север являет собой резкий пример систематического ограбления природы. Триста лет из него выкачивается его богатство в виде мехов, дичи и рыбы, а что получает этот край взамен? Водку и сифилис. В результате вымирает местное население, истребляется пушной зверь, падает оленеводство и край, с большими возможностями к развитию, медленно обращается в пустыню…»[123]. В этих условиях в качестве основного вектора экономического развития Приполярного Севера (т. н. Низового края) планировалось максимально «широкое использование всех производительных возможностей» в направлении складывания «в плановом порядке главным образом комбинированного промыслового хозяйства». В этом сбалансированном в отраслевом и экологическом отношении развитии должны были комплексно увязываться «вопросы колонизации края, транспорта, заготовки и сбыта пушнины, развития других промыслов, охраны интересов туземного населения, культурного строительства и ряд других». Восстановление и рационализация использования ресурсов промыслового хозяйства с последующим повышением их участия в промышленном и экспортном обороте Уральской области, упорядочение деятельности торгово-заготовительных организаций, улучшение снабжения местного населения продовольствием и орудиями лова – все эти направления работы в основном отражали не столько стратегические, сколько тактические ориентиры региональной политики и были нацелены не столько на изменение традиционной модели региональной экономики, сколько на усовершенствование и частичную реконструкцию сложившегося «хозяйственного порядка»[124]. Не случайно реализация этих планов растянулась на длительные сроки, и по ряду показателей развития промыслового хозяйства Ямальского Севера дореволюционные рубежи были достигнуты только к концу 1930-х гг.

В середине 1920-х при переходе от восстановительной фазы НЭПА к развернутому индустриальному строительству освоение далеких окраинных территорий Ямальского Севера по понятным причинам не могло быть выделено даже в качестве хозяйственного приоритета областного значения. Разрабатываемая для Урала широкая программа индустриализации заслонила собой казавшиеся малозначимыми и рутинными вопросы дальнейшего роста промысловой экономики Дальнего Севера Уралобласти. В начале 1928 г. один из уральских плановиков, комментируя «Генеральный план хозяйства Урала на период 1927–1941 гг.», весьма невысоко оценил и результаты хозяйственной работы на Севере, и проявленную к нему степень внимания: «Некоторым недостатком плана следует признать отсутствие наметки перспектив пушного и рыболовного хозяйства. Тобольский Север, занимающий обширную часть территории Уральской области и представляющий собой весьма большое своеобразие в структуре своего хозяйства, не нашел еще себе достаточного места и признания в построениях генерального плана. Прошло уже почти пять лет, как район этот включен в орбиту Урала, пора вплотную подойти к организации там хозяйства (курсив наш. – Авт.), и центр вправе был ожидать большего внимания к этому району со стороны Урала в его генеральном плане»[125]. Такая характеристика не оставляет сомнений в том, что периферийность Ямальского Севера, медленные темпы развертывания здесь хозяйственного строительства не стали стимулом к появлению новых идей. Фактически и в конце 1920-х гг. основные усилия уральских плановиков сводились к довольно ограниченной и не вполне ясной задаче – к поиску путей возможной интеграции отличавшегося большим своеобразием традиционного промыслового хозяйства Ямала в планы экономического развития Уралобласти.

Между тем в общем концептуальном русле советской региональной политики 1920-х гг. можно отметить разработку ряда смелых идей и подходов стратегического уровня, в рамках которых проблема освоения Ямальского Севера мыслилась в качестве важного структурного компонента крупных народнохозяйственных задач, теснейшим образом смыкаясь с перспективами развития регионов Европейского Севера, Урала и Сибири. При этом предполагалось, что и сам Ямальский Север, будучи частью этого масштабного процесса, получит важные импульсы интенсификации традиционных форм хозяйства, расширения круга отраслей и зон экономической активности, а в более отдаленной перспективе – и перехода к индустриальной организации местной экономики. В качестве ведущего экономического звена такого перспективного развития в 1920-е гг., несомненно, выделялся транспортный фактор. Значение последнего не ограничивалось решением проблем доступа к отдаленному северному региону и организацией его регулярных сообщений с «материком» – долгосрочный эффект транспортного развития должен был выразиться в создании достаточно действенных стимулов к трансформации сложившейся на Ямале за предшествующие триста лет модели регионального хозяйства.