Нарушая право КМНС на традиционный уклад жизни, советская власть ставила себе в заслугу опеку над ним, предоставление льгот и привилегий. Наряду со строительством национальных поселков, государство взяло на себя полное обеспечение тундровиков, помещая их детей в интернаты; представители коренных народов Севера пользовались льготами при поступлении в высшие учебные заведения, а студенты вузов получали бесплатные билеты на проезд к месту учебы в дополнение к бесплатному жилью, питанию и одежде. Но такая система воспитания нарушала связь поколений, трансляцию самобытной культуры, оборачивалась тяжелым стрессом для детей, не подготовленных к жизни в иной для них цивилизации.
В рационе питания коренных северян, как установили ученые, сырые мясо и рыба, содержащие биологически активные вещества и витамины, нельзя заменить никакими овощами и фруктами (которых и не встретишь в тайге и тундре). В интернатах, однако, детям запрещалась привычная им еда, сырое мясо в случае обнаружения у них отнимали. Неудивительно поэтому наблюдать такую картину на экскурсии в Салехардском краеведческом музее – интернатские воспитанники обнимали чучела оленей и плакали![563]
Вернувшись домой, дети, воспитывавшиеся в интернатах, и студенты, учившиеся на «большой земле», не имели навыков ведения традиционного хозяйства, не знали жизни в тайге и тундре, практически не могли или уже не хотели заниматься традиционным промыслом. Так что многие представители коренных народов лишались не только своих угодий, традиционных мест обитания, но и национальной культуры, родного языка[564]. Проблема потери идентичности КМНС пронзительно точно описана в повести А. Неркаги «Анико из рода Ного». Героиня повести Анико приезжает после учебы в Ленинграде в родную ямальскую тундру, следует сцена встречи дочери с отцом:
– Пойдем. Я покажу тебе твоих оленей.
– Моих? Разве у меня они есть?
– У тебя их много, дочь. Третья часть стада твоя <… >
– А зачем мне олени?
Отец не ответил. Но Анико поняла, что ее приезд он принял за возвращение навсегда. И верит в это. «Но оставаться в тундре, – считает Анико, – глупо. Это означает, что надо переучиваться жить <…>».
Новыми глазами Анико смотрит на праздник в стойбище, и обычаи бывших соплеменников удивляют ее. «Они прошли к месту пира. Перед ними расступились. Анико неловко села на корточки. <…> Соберуй подал дочери кусочек сырой печени. Он помнил, что маленькая Анико очень любила печень. <…> Анико густо посолила кусочек, стараясь выглядеть спокойной. Рот был полон соли, и всё же запах крови чувствовался сильно. «Надо выдержать, надо выдержать…» – думала Анико[565].
В результате чрезмерной государственной опеки обитателей национальных поселков у КМНС появлялись иждивенческие настроения, а власть относилась к взрослым ненцам, ханты, манси, селькупам и другим представителям КМНС как вечным подопечным государства. По замечанию В.Н. Скалона, советская власть «обращалась с туземцами словно молодая неопытная кошка со своим единственным котенком: желая его сберечь, таскает по всем углам до тех пор, пока тот не испустит дух от заботы…»[566].
Патерналистское отношение к КМНС с точки зрения государства было одним из преимуществ советского образа жизни и широко пропагандировалось. «В последние годы за рубежом возрос интерес к жизни и быту народностей Севера, к проблемам развития их экономики и культуры, – сообщалось в письме Тюменского облисполкома в Сургутский райисполком. – В связи с этим Совет министров РСФСР своим письмом от 02.03.78 № 254516 рекомендует провести определенную работу по приведению в соответствующий порядок национальных населенных пунктов, определенных для показа иностранным делегациям, общественных и жилых зданий, их территорий и т. д.». По поручению руководства облисполкома отделом по народностям Севера Тюменского облисполкома были разработаны «Мероприятия по показу иностранным делегациям достижений в развитии экономики и культуры народностей Севера за годы советской власти»[567].
Отношение коренного населения Севера к прогрессу и к пришельцам с «большой земли», через которых индустриальный прогресс пришел в тундру, ясно прослеживается в литературе ямальских писателей (А. Неркаги, Л. Лапцуй, Р. Ругин, Н. Ядне), охватывающей все этапы истории и развития культуры коренных народов Ямала на протяжении ХХ в. и дающей взгляд «изнутри» на проблемы мира и человека тундры. Особый интерес в этом смысле представляет опубликованная переписка известного тюменского писателя К.Я. Лагунова (1924–2001) с его ученицей, ненецкой писательницей Анной Павловной Неркаги (род. 1952, с 1978 г. член Союза писателей СССР).
Имя Анны Неркаги известно далеко за пределами Тюменского Севера. В январе 2015 г. Уральский федеральный университет (Екатеринбург) выдвинул ее кандидатуру на соискание Нобелевской премии по литературе[568]. В конце 1970-х гг., разочаровавшись в ценностях европейской цивилизации, А. Неркаги вернулась к соплеменникам в стойбище, в Байдарацкую тундру. В апреле 1982 г. Лагунов в письме к Анне убеждает ее вернуться в Тюмень или Салехард, чтобы продолжить работу над повестью «Белый ягель». «Конечно, пишет Лагунов, 5–10-тысячному народу в нынешней обстановке трудно сохранить в неприкосновенности свою национальную культуру и обычаи, и ремесла и т. д. А надо ли? Прогресс вовлек ненцев, как народы всего мира, в стремительный круговорот, который по спирали, виток за витком поднимает их ввысь, к лучшей доле, к лучшей жизни, к самосохранению. Грамота. Медицина. Новый уклад быта. Новый, высший уровень производства (все же высший. Тут и радиосвязь, и ветеринарное обслуживание. И организация оплаты. И, что бы ни случилось, голод никого не подстерегает и т. д.). И многое, многое другое»[569].
Однако все старания вернуть ненецкую писательницу в чуждую ей цивилизацию оказались на тот момент тщетными. Для Неркаги важнее проблемы ее соплеменников, поставленных индустриализацией Севера на грань исчезновения. В статье, анализирующей истоки конфликта двух именитых писателей, В. Захарченко отмечает: в альтернативе «отдать или сохранить?» для К. Лагунова важнее отдать: «Что я могу сделать для страны?» А для А. Неркаги, как жителя тундры, главное – сохранить. Свой род. «Жертвенность лежит в основе менталитета русского народа, народа имперского. Идея эта была одной из главных доминант как царской, так и большевистской империй <…>. Государство с его сверхзадачей есть высшая ценность, ради которой личность должна жертвовать всем личным, долг должен торжествовать над чувствами»[570]. Но для ненцев идея жертвенности неприемлема, потому что самое ценное в тундре – человек, носитель жизни, генотипа рода.
Возможно, В. Захарченко сгущает краски, комментируя позицию мэтра тюменской литературы в этом споре. Ведь именно К. Лагунов первым поднял вопрос о чрезмерности цены освоения Тюменского Севера в резонансном очерке «Нефть и люди», опубликованном в журнале «Новый мир» (1966 г.)[571]. Но в объяснении сути конфликта двух мировоззрений (Лагунова и Неркаги) В. Захарченко прав: «Ненцы всегда существовали в пределах семьи, рода и не знали государства. За тысячелетия они выработали свой механизм выживания, свои формы общественной жизни, потому и ощущают материальную и духовную экспансию российского государства как агрессию»[572]. Многие исследователи отмечают, что консервативность КМНС определена условиями их существования: «Мир тундры настолько хрупок, а слой жизни настолько тонок, что малейшие изменения чреваты не просто бедою, а грозят смертельными катаклизмами»[573]. Поэтому северный человек не может не быть консерватором.
Герой для К. Лагунова – человек, преодолевающий традицию. А у А. Неркаги совсем другое отношение к традиции и прогрессу: жизнь циклична и повторяема в определенных временных пределах (год, жизнь растений, рыб, животных, человека). Жизнь – это круг, а не спираль. Она достигла совершенства и поэтому всякий выход за пределы традиции есть безрассудство, грозящее гибелью. Жизнь ненцев в тундре проходит в экстремальных условиях, требующих от человека постоянной смелости и мужества. В тундре «человек сам принимает решение совершать тот или иной поступок или нет, и общество не вправе требовать от него проявления смелости, как это происходит в империях»[574].
Приход индустриальной, неизмеримо более мощной цивилизации, не оставляющей возможности выбора, – главная проблема, с которой столкнулись аборигены Севера в 1960–1980-е гг. Единственная форма самозащиты – изоляция в пределах своей цивилизации, восстановление и консервация традиционной жизни, что и пытается осуществить на практике Анна Неркаги. Она осталась в тундре, на 16 лет пропав из виду как профессиональный писатель. Ее следующая после повести «Илир» (1979 г.) книга «Белый ягель» была закончена только в 1995 г. В 1996 г. выходит повесть с символичным названием «Молчащий». И после этого снова почти 20 лет молчания в Байдарацкой тундре.
О родной земле А. Неркаги пишет трогательно и с большой любовью: «…здесь все: олени, люди, их огни живут невидимой общей жизнью <…> Старые люди, старые собаки, старые олени в ненецкой жизни становятся как бы святыми еще при жизни. Старые олени в последние дни жили в ранге людей»[575].
Традиционно хозяйство ненцев-оленеводов не было ориентировано на рынок. А.А. Дунин-Горкавич отмечал, что «тобольский самоед требует от оленя только одного, – чтобы он давал ему самое необходимое для его неприхотливой жизни, т. е. пищу и одежду; он нисколько не заботится об увеличении числа оленей и извлечении из своего стада денежных выгод»[576]. Но с приходом индустриальной цивилизации «олени, братья ненцев по жизни, перестали быть им друзьями, стали предметом утоления жажды приобретательства и безжалостно, тысячами, уничтожаются». «Голубые слезы оленей, как драгоценные алмазы, собраны у Господа на ладони», – пишет Анна Неркаги о душах убитых оленей[577].
Полезным в разработке и реализации северной и национальной политики РФ может быть обмен опытом с другими государствами Арктики и субарктической зоны, изучение скандинавского подхода в решении проблем КМНС. Стержнем скандинавской модели освоения Севера стала защита «базисных природных ресурсов, важных для экономической активности, культурного наследия и традиционных знаний коренного населения». Сохранность и здоровье экосистем Арктики является не только гарантией воспроизводства биоресурсов, составляющих основу жизнедеятельности КМНС, но и критерием оценки допустимых пределов воздействия на эти экосистемы со стороны любой осуществляемой здесь экономической деятельности. Таким образом, благополучие КМНС – важное само по себе, в силу гуманитарных обязательств, – становится также чувствительным индикатором и критерием экологической сбалансированности всей политики освоения северных территорий. «В этом новом контексте аборигенное население рассматривается уже не только как объект государственного патернализма, но и как ключевой элемент всей политики освоения Арктики, – по крайней мере, ее гораздо более тонкой и тщательной, чем прежде, “настройки” на экологически ответственное и социально-ориентированное развитие», – отмечает К.И. Зубков[578]. В этом контексте в «Стратегии для Крайнего Севера» правительства Норвегии отмечается, что именно аборигены «обладают важным багажом знаний о природе, климате, окружающей среде и традиционных практиках» Крайнего Севера, «являются проводниками культурных ценностей и уникальными обладателями специализированных знаний о способах выживания при минимуме средств в трудных субарктических условиях». В шведской арктической стратегии прямо говорится, что саамы, чья повседневная культура базируется на тесном единении человека и природы, «образует соединительное звено между Швецией и Арктикой»[579].
Индустриализация Тюменского Севера показала, как важно учитывать конкретные этнографические и исторические факторы территории, отражающие специфику жизни коренного населения. В результате непродуманной политики пострадали все, но в первую очередь – древние народы Севера, для которых индустриальное вторжение обернулось потерей традиционной среды обитания. Такая политика освоения нанесла коренным северянам моральную травму, привела к снижению их уровня жизни, что проявилось в бытовой неустроенности, бродяжничестве, алкоголизме. С 1959 по 1989 г. средняя продолжительность жизни коренного населения ЯНАО и ХМАО сократилась с 61 года до 45 лет[580].
За полвека контактов с индустриальным обществом (1960– 2010-е гг.) материальная и духовная культура, быт ямальских оленеводов изменились. В тундре стало обычным явлением наличие современных транспортных средств, портативных бензиновых электростанций, телевизоров, DWD-проигрывателей, сотовых телефонов. Но и сегодня многие оленеводы считают, что продавать живых оленей можно только в тяжелой жизненной ситуации. «Мы оленей не продаем, это же наше богатство. Это только в крайнем случае, – приводит свидетельство одного из оленеводов филолог Елена Мартынова. – Один мужик в Гыде продал оленей и купил квартиру. Теперь у него оленей мало, он бедный…»[581]
В настоящее время в ЯНАО сосредоточено около половины всего поголовья домашних северных оленей РФ. В организационном плане оленеводство представлено тремя системами хозяйствования – предприятиями (акционерными обществами или муниципальными предприятиями, возникшими на базе совхозов), общинами и личными (семейными) хозяйствами. Поскольку оленеводство предполагает кочевой образ жизни, в округе проживает наибольшая часть кочевников РФ. Больше всего их в Ямальском и Тазовском районах, лидирующих не только по числу оленеводческих хозяйств, но и по объемам добычи нефти и газа. Если права крупных предприятий как-то защищены в условиях промышленного наступления на тундру, то в случае оленеводов-частников и общин ситуация часто приобретает конфликтный характер. В той или иной степени и сегодня сохраняются такие проблемы, как безработица, бедность, низкий уровень образования, забвение национальных языков и культурных традиций, отчуждение от традиционных территорий и ресурсов. В целом уровень жизни коренных малочисленных народов Севера, общая численность которых составляет примерно четверть млн человек (около 2 % от всего населения на территориях проживания) остается низким. Средняя продолжительность жизни КМНС примерно на 10 лет меньше средней по России[582]. Не решив проблему повышения качества жизни постоянного населения в Арктике, трудно рассчитывать на повышение роли арктических районов в социально-экономическом развитии РФ.