Традиционные промыслы КМНС в силу своей природы требуют освоения больших пространств тайги и тундры, перемещения оленеводов, рыбаков и охотников. Пренебрегая этим, многие местные органы власти пошли по пути огульного укрупнения колхозов. Часто места размещения хозяйственных центров выбирались без учета удаленности охотничьих и рыбных угодий, оленьих пастбищ, вследствие чего население ряда районов оказалось оторванным от них. Многие лесные массивы, богатые пушным зверем, были заброшены, а колхозники в результате поставлены в тяжелые материальные условия. В хозяйственных центрах сосредоточилась вся торговля, органы здравоохранения, культурно-просветительская работа, а производители основных ценностей – охотники, рыбаки и оленеводы, проводившие большую часть года вне хозяйственных центров, оказались предоставлены сами себе. Корреспондент ямальского окружного радио (г. Салехард) А.Т. Лапсуй в августе 1991 г. подняла проблему северян-промысловиков, работавших за пределами малых поселков: «…рыбаку простому глубоко безразлично, что мы помощь хотим оказать тем, кто живет в поселках. Но никто из нас не говорит о людях, которые не имеют никакой прописки <…>. Если мы хотим защищать население, то для этой части населения деньги не нужны, а лучше им привезти 100 т хлеба, сахар, муку, соль, спички и т. д. Еще порох нужен и нужны сети. Вот если это все будет у них, тогда я увижу, что Советская власть действительно работает на ханты, ненца, селькупа…»[514]
Переселение людей в крупные усадьбы стало причиной запустения значительных промысловых пространств, оторванности большого числа рыбаков и охотников от промысловых участков, вынужденных осуществлять лов рыбы и промысел пушного зверя экспедиционным способом. «С середины ноября до конца апреля – больше пяти месяцев – рыбаки, вывезенные вертолетами часто за сотни километров от родного поселка, живут без семьи, оставленной дома. Жилищем им служат сборно-щитовые домики. Внутри такого жилища – двухъярусные нары и железная печка. Освещается этот “шик” керосиновой лампой. Из продуктов всегда имеются рыба и соль. Со всем остальным возникают периодические, очень часто затяжные проблемы…»[515]
В ЯНАО фактории Тамбей, Дровяной, Мордыяха, Яптик-Сале совхоза «Ямальский» находились на расстоянии от 100 до 350 км от центральной усадьбы. Хозяйственный центр совхоза поселка Сёяха был удален от районного центра на 375 км[516]. В совхозах «Полярный» и «Толькинский» Красноселькупского района промысел рыбы и ее приемка велись на расстоянии 300 км от приемных пунктов[517]. Такая разбросанность и удаленность промыслов и факторий от центров хозяйственной жизни не позволяла хозяйствовать рационально.
До политики сселения аборигены равномерно расселялись семьями по всей территории тайги и тундры. Это давало возможность добывать на месте пушнину, дичь, ловить рыбу, собирать орехи и т. д. Охотники могли переходить из одних угодий в другие – в зависимости от насыщенности территории пушным зверем – с наименьшими временными и физическими затратами. После сселения людей в крупные усадьбы и особенно с началом создания ЗСНГК значимость охотничьего промысла на Севере Западной Сибири стала стремительно падать. Выход был найден в развитии клеточного звероводства. В ХМАО с 1964 по 1989 г. доля промысловой пушнины не превышала 10 % от продукции, поставляемой звероводческими хозяйствами. Падала роль пушного промысла и в ЯНАО. В 1955 г. охотники округа заготовили пушнины на 1470,9 тыс. руб., в 1960 г. – на 990 тыс. руб., в 1963 г. – на 935 тыс. руб.[518]
Специалисты-охотоведы отмечали, что власти, сселяя людей в поселки, интересы охотников-аборигенов не учитывали. В охотничьих угодьях, где промышляли ханты до сселения, не построили ни одной избушки и базы. Для сравнения, на территории Енисейского Севера, где охотничьи хозяйства действовали в сходных природно-географических условиях и испытывали на себе те же процессы индустриального освоения территории, пушной промысел к середине 1970-х гг. сохранил контингент охотников. Но здесь охотничьи хозяйства были технически оснащены гораздо лучше, чем на Обском Севере. «В угодьях промысловых хозяйств к началу 1976 г. уже имелось более 720 избушек, в хозяйства стали поступать снегоходы “Буран” и радиостанции, необходимые для поддержания связи с охотниками и оленеводами. За 1973–1975 гг. промысловые хозяйства Эвенкии получили 93 радиостанции типа “Гроза”»[519].
Причина, видимо, в том, что зависело региональное промысловое хозяйство от благосклонности различных ведомств. На Тюменском Севере хозяйничали министерства, не желавшие делиться с коренным населением техникой, необходимой рыбакам и охотникам. Национальное население не имело возможности приобрести за наличный расчет снегоходы «Буран», лодочные моторы «Вихрь», брезент и другие, жизненно необходимые для северян товары, имевшиеся в фондах управлений рабочего снабжения (УРСов) министерств. Для более справедливого решения проблем народностей Севера Тюменский облисполком просил в 1989 г. Министерство торговли РСФСР передать облпотребсоюзу фонды УРСов Мингазпрома, Миннефтегазстроя, Миннефтегаза и Мингеологии на лодочные моторы, брезент и другие необходимые северянам товары, но получил отказ, мотивированный ограниченностью ресурсов[520].
Не оказывая необходимой помощи промысловикам, в частности оленеводам, в развитии хозяйства и обустройстве их быта, «центр» болезненно реагировал на появление кочевых общин, занятых выпасом только личного стада. В Записке Госплана РСФСР в Совет министров республики «О работе Тюменского облисполкома по выполнению постановлений партии и правительства «О мерах по дальнейшему экономическому и социальному развитию районов проживания народностей Севера» (22 декабря 1986 г.) заместитель председателя Госплана А.А. Каменев указывал, что Тюмень и Салехард не дали принципиальной оценки и не проанализировали причин стихийных перекочеваний целых поселений и ухода с обжитых мест[521].
Поскольку оседлый образ жизни был несовместим с традиционным хозяйством аборигенов, многие дома в национальных поселках стояли заколоченными, топливо на зиму не заготавливалось, мебель отсутствовала. Когда коренных северян все-таки поселяли в построенные для них дома, они ставили рядом чумы. Антисанитария в национальных поселках объяснялась просто: у их обитателей не было навыков уборки, ведь прежде санитарные проблемы решались просто – чум передвигался на новое место, когда загрязнялось прежнее.
Несмотря на более высокие заработки в новых отраслях промышленности, КМНС не хотели расставаться с традиционными промыслами, представлявшими для них не просто род хозяйственной деятельности, но и образ жизни. В условиях отчуждения значительной площади пастбищ и угодий увеличивалась численность незанятого коренного населения, а у работающих изменялась структура занятости. Если в 1959 г. 70 % всех трудоустроенных представителей КМНС работали в традиционных отраслях, то к концу 1980-х гг. в сельском хозяйстве Ямало-Ненецкого округа было занято лишь 47,6 % трудоспособных коренных жителей[522]. Северянам, вынужденным отказываться от традиционных занятий и неспособным, как правило, конкурировать с пришлым населением в промышленности, приходилось довольствоваться лишь низкооплачиваемой, непрестижной работой. По замечанию Ю. Слёзкина, «с 1959 по 1979 гг. удельный вес коренных северян, занятых неквалифицированным “черным” трудом (уборщиц, грузчиков, сторожей), вырос с 13 до 30 %, а в богатых нефтью и газом Ханты-Мансийском и Ямало-Ненецком автономных округах – до 30–60 %»[523].
Главную сложность в решении задачи перевода кочевого населения на оседлый образ жизни руководители Тюменской области и ее северных округов видели в необходимом финансировании и соответствующем обеспечении материально-техническими ресурсами. Однако и с материальной поддержкой принятого курса было плохо. Из-за ограниченности средств, выделенных на строительство национальных поселков, их создание и обустройство шло в основном за счет финансирования из резерва Совета министров РСФСР, а эти средства выделялись поздно и без необходимого материально-технического обеспечения. Проверками было установлено, что значительная часть средств, выделяемых Минрыбхозу РСФСР (это министерство курировало кампанию по переводу КМНС на оседлость) из резервного фонда для перевода кочевников на оседлость, направлялась не по назначению, а предприятиям и организациям, где кочующего населения нет. На местах в отчетность по сельской местности, где в основном проживали КМНС, включались данные по капитальному строительству Нового Уренгоя, Ноябрьска и других бурно развивающихся городов нефтяников и газовиков[524].
Наряду с приписками в отчетности власть нередко пыталась выдать желаемое за действительное. «Трудно сейчас найти такую семью, – утверждалось в справке Тюменского облисполкома (1970 г.), – которая не желает переходить на оседлость»[525]. Однако реальная картина выглядела не столь радужно. За 1966–1969 гг. рыбозаводы ЯНАО должны были перевести на оседлость по плану 1890 хозяйств, но фактически перевели только 507[526]. В 1971–1977 гг. на оседлость было переведено 605 кочевых хозяйств, однако продолжали кочевать 1986 семей[527]. По данным ЦСУ РСФСР, в 1980 г. в районах советского Севера продолжали кочевать 3,7 тыс. семей (15,6 тыс. человек), из которых большая часть – 1,8 тыс. семей (9,4 тыс. человек) – проживали на Тюменском Севере[528]. Фактически – в ЯНАО, так как в ХМАО, по данным окружного исполкома, перевод кочевников на оседлость был завершен в 1973 г.[529]
В таблице 1 показана доля кочевого населения в ЯНАО в разрезе отдельных районов округа за 40 с лишним лет. В наиболее удаленных от «большой земли» Пуровском, Ямальском, Тазовском районах доля кочевников в постсоветский период выросла и составила значительную, если не большую часть населения. В Приуральском районе, по данным на 2008 г., кочевали более 30 % жителей, в Пуровском – почти 35 %, в Надымском – более 50 %, а в Тазовском – более 70 %. И в целом по ЯНАО процент кочевников превысил 40 %.
Таблица 1
Доля кочевников среди аборигенов ЯНАО в 1965–2008 гг., %[530]
В результате сселения кочевого населения в другом северном округе – ХМАО – удельный вес ханты и манси в общей численности населения округа с 9 % в середине 1960-х гг. сократился до немногим более 1 % в 1987 г. Произошло не только относительное, но и абсолютное (на 6 тыс. человек) сокращение их численности[531].
Основная причина изменения социальной структуры северного общества заключалась в том, что «не имея отношения к индустриализации (а значит, и к всемогущим центральным министерствам) ни в качестве источника рабочей силы, ни в качестве поставщиков продовольствия, поселения и стойбища коренных народов стали экономически «нежизнеспособными», следовательно, бесполезными. Министерства, занимавшиеся экономическим развитием Севера, не отвечали перед местной администрацией, а местная администрация, всецело зависевшая от выполнения плана, не отвечала на требования коренного населения, которое обеспечивало ничтожно малую долю региональной продукции»[532].