Освоению советской Арктики сопутствовал конфликт между традиционной и индустриальной культурами. Первую представляют коренные малочисленные народы Севера (КМНС), составляющие значительную часть населения территории Арктической зоны, вторую – пришельцы с «большой земли», нарушившие традиционный уклад жизни «древних северян» (выражение Г.А. Аграната). Коренные народы Севера за период многовековой адаптации к суровым природно-климатическим условиям Арктики накопили уникальный опыт постоянного проживания и сбалансированного природопользования в регионе. 90 % всех саами РФ проживает в Мурманской области, 80 % всех чукчей РФ – в Чукотском АО, 67 % всех ненцев РФ и 60 % всех КМНС-кочевников – в ЯНАО.
В отечественной историографии раскрываются различные аспекты преобразований на Севере: советское строительство, проблемы взаимодействия традиционной и индустриальной культур в процессе промышленного освоения территории, трудности интеграции аборигенов в индустриальное общество, проблемы экологии и сохранения традиционного уклада жизни КМНС. Особый интерес для исследователей представляют Ханты-Мансийский (ХМАО) и Ямало-Ненецкий (ЯНАО) округа (с 1930 г. – национальные, с 1977 г. – автономные), составляющие почти 90 % территории Тюменской области. ХМАО находится в субарктической зоне, ЯНАО – в Арктике. В 1960–1980-е гг. скорость перемен здесь была выше, чем в любом другом северном регионе СССР, а уклад жизни коренных народов, практически не тронутый к середине ХХ в., подвергся серьезным испытаниям.
Колоссальные ресурсные возможности рыболовства, добычи пушнины и оленеводства не смогли коренным образом изменить малоперспективный для государства экономический статус Тюменского Севера, все изменилось только с открытием в регионе нефтяных и газовых месторождений. Их освоение стало первоочередной задачей центральных, региональных и местных партийных и хозяйственных властей. Главным природным богатством региона были объявлены нефть и газ.
В результате с середины 1960-х гг. самобытность традиционной культуры коренных народов Тюменского Севера нарушилась вторжением индустриальной цивилизации с началом строительства Западно-Сибирского нефтегазового комплекса. К началу 1980-х гг. «плотность» экономического освоения Тюменского Севера уже не позволяла разделить в этом пространстве районы разработки месторождений и зоны традиционных промыслов КМНС. Аборигены оказались перед выбором: либо отступать все дальше на Север, либо принять новый, индустриальный образ жизни.
В драме и трагедии человека тундры не было ничего необычного или удивительного: на его землю пришла гораздо более мощная цивилизация, и принесенные ею беды оказались такими же, что у всех коренных малочисленных народов: разрушение традиционного уклада жизни, трудности вхождения в новые ее формы, болезненные поиски своего места в чуждой для древних северян общественно-политической иерархии[501]. Однако жестокость насаждения новых форм жизни на советском Севере едва не обернулась потерей коренного населения территории.
Историографическая конструкция концепции истории строительства социализма на Севере долгое время «покоилась на представлениях о творящем чудеса созидательном потенциале большевистской политической «триады» – индустриализация, коллективизация, культурная революция. Действие этих политик почти механически, хотя и в разных пропорциях, распространялось на все регионы России, в связи с чем любая региональная история служила не более чем их иллюстрацией, демонстрирующей, возможно, своеобразие подступа к проблемам развития (сроки, темпы, методы и т. п.), но не их существо»[502].
В какой-то степени такому представлению о советских преобразованиях на Севере способствовала историческая практика. Местные партийные и советские органы переносили опыт индустриального и колхозного строительства других районов страны на Север без учета природных и экономических условий, хозяйственного опыта коренного населения. Не учитывалось, что в этих районах исторически сложился специфический, оптимально отвечающий природным и экономическим условиям, комплекс охотничье-промыслового хозяйства.
Национальная политика советского государства в отношении народностей Севера предусматривала их перевод на оседлый образ жизни. Расселение КМНС в крупные поселки с ликвидацией сел и стойбищ, расположенных в промысловых угодьях, восходит к 1930 г., когда были образованы национальные округа. В то время на Севере преобладало промысловое хозяйство, и коренное население было организовано в простейшие производственные объединения (ППО) и смешанные промысловые артели. ППО были специфической формой коллективизации, внедряемой на Севере энтузиастами нового порядка. Она была необходима для того, чтобы показать «центру», что на Севере «процесс пошел», но в специфической форме, которая соответствует особенностям хозяйства КМНС. По данным официальной статистики, за период с 1930 по 1960 г. усилиями партийных, советских и хозяйственных органов в ХМАО и ЯНАО были переведены на оседлый образ жизни 2300 кочевых семей[503]. Мнение и желание самих коренных жителей при этом не учитывались.
Новый этап политики укрупнения северных хозяйств страны был связан с постановлением ЦК КПСС и Совета министров СССР от 16 марта 1957 г. «О мерах по дальнейшему развитию экономики и культуры народностей Севера». Число рыболовецких и сельскохозяйственных хозартелей сокращалось, а число совхозов разных направлений, напротив, кратно возросло[504]. На Севере Западной Сибири этот процесс стимулировался созданием ЗСНГК.
В 1964 г., к началу индустриального наступления в глубь тюменской тайги и тундры, из 165 тыс. жителей ХМАО представители КМНС – ханты и манси – составляли 19 тыс. (около 9 % населения)[505]. В ЯНАО доля ханты, ненцев и селькупов была выше – 36 % населения округа (24,5 тыс. из 70,4 тыс. человек в 1965 г.)[506]. Основным занятием аборигенов были оленеводство, рыболовство, пушной промысел.
Приоритеты в развитии отраслей хозяйства Севера определялись политикой превращения территории в главный нефтегазодобывающий район страны. Объекты, не связанные непосредственно с добычей нефти и газа, были обделены вниманием «центра». Б.Н. Ельцин, посетивший в августе 1991 г. Тюмень, Надым, Салехард и Ноябрьск, с горечью констатировал: «Конечно, и рыбодобывающее и промысловое хозяйство оказалось в очень запущенном состоянии. Предприятиям по 50 лет, не реконструируемые, там люди работают в жутких условиях»[507]. Следует добавить: не только работали, но и проживали. В большинстве домов рабочих рыбозаводов и промыслово-охотничьих хозяйств Ямала отсутствовал водопровод, для питья использовалась речная вода, зимой – лед. Отапливались дома углем или хворостом[508].
Яркий пример ущербности процесса интеграции территории Тюменского Севера в общероссийскую экономику – газификация Ямала. «Салехард без газа – это же смешно», – говорил Б.Н. Ельцин на совещании в Тюмени в августе 1991 г.[509] Но прошло еще почти 10 лет, прежде чем газ пришел в столицу Ямала[510]. В ноябре 2000 г. руководителю тюменских газовиков в 1966–1978 гг. Е.Н. Алтунину был задан вопрос: «В ваше время у государства не было денег на газификацию?» Ответил Евгений Никифорович так: «Никто тогда денег на эти мелкие дела не отпускал. Задачи ставились глобальные, вот на их решение средств никто не жалел…»[511]
Возможно, такая стратегия освоения Cевера, диктующая главным образом технократический и сырьевой характер развития территории, объясняется и тем, что среди организаторов новых в регионе отраслей индустрии практически не было коренных северян и сибиряков. Руководители со стороны не были «заражены местным патриотизмом», мыслили «более широко». Показателен в этом смысле ответ Е.Н. Алтунина на другой вопрос корреспондента газеты «Тюменские известия». «Территориальные интересы часто входили в противоречие с государственными?» – спрашивает журналист. Е.Н. Алтунин отвечает: «Особых территориальных интересов у нас тогда не было. Западно-Сибирский топливно-энергетический комплекс не признавал никаких границ. Он создавался ради экономики государства. И на него работал весь Союз. Округа же были национально-культурными автономиями…»[512]
«Мы пытались понять, – вспоминал в 2009 г. начальник Главтюменнефтегаза (в 1985–1990 гг.) В.И. Грайфер, – как же нам, нефтяникам, строить отношения с ненцами, хантами, манси?» В итоге руководитель тюменских нефтяников пришел к выводу, что «чем реже коренные народы будут нас (нефтяников и газовиков. – Авт.) видеть, тем лучше»[513]. Однако такое понимание пришло не сразу, а отказ от насильственного насаждения новых форм жизни (массовый перевод на оседлый образ жизни, укрупнение населенных пунктов, организация обучения в школах-интернатах и др.) произошел только в постсоветский период.