На каждом этапе освоения Севера и Арктики возникали новые сложные научно-технические, организационные, финансовые и прочие проблемы. Для их решения государство использовало все достижения своего времени и все возможные ресурсы страны – людские, материальные, научные, технические. Наиболее ярко это проявилось при создании Западно-Сибирского нефтегазового комплекса – крупнейшей производственно-инвестиционной программы, реализованной в позднем СССР. В свою очередь, необходимость создания новой топливно-энергетической базы в условиях необжитой территории и сурового климата дала мощный импульс развитию науки, многих производств и технологий. Масштаб перемен, вызванных созданием ЗСНГК, сравним с результатами, изменившими экономику при выходе СССР в космос. Это не преувеличение.
Задачи, которые решал СССР на Севере Западной Сибири в 1950–1980-е гг., не имели аналогов не только в советской, но и в мировой практике. «Во всем мире, – отмечал первый заместитель начальника Главтюменнефтегаза М.М. Крол, – не было другого такого случая, чтобы люди высадились в неприспособленном для жизни районе»[429]. Конечно, человек приходил в безлюдные районы с суровым климатом и прежде, но не с целью создания на голом месте крупного нефтегазодобывающего района. У первопроходцев, в буквальном смысле слова, не было твердой почвы под ногами, ведь Тюменский Север – это сплошные болота и сотни тысяч озер.
В 1960-е гг. проблема заключалась в отсутствии необходимых рекомендаций по применению тех или иных технических средств и методов в столь сложных условиях. Масштаб и диапазон развернувшегося научно-технического поиска характеризует перечень обсуждавшихся в начальный период предложений по разработке месторождений региона: создание сети каналов с плавучими буровыми установками, осушение территорий, строительство эстакадных дорог и площадок и др. Со стороны ученых, пишет В.И. Грайфер, последний начальник Главтюменнефтегаза, было выдвинуто предложение осваивать месторождения с помощью каналов, на манер строительства Венеции. От основной водной артерии – Оби – должны были расходиться рукотворные каналы, а по ним на платформах двигались бы буровые станки, и шло освоение по примеру «Нефтяных Камней» (морское месторождение в Азербайджане. – Авт.). Эта идея в какой-то мере сопрягалась с предложением построить на Оби каскад гидроэлектростанций. В этом случае Западно-Сибирская низменность была бы затоплена, месторождения оказались бы под толщей воды, и разрабатывать их волей-неволей пришлось бы с плавучих платформ[430].
Несмотря на возражения нефтяников, планы сооружения Нижнеобской ГЭС существовали до конца 1960-х гг. В постановляющей части решения конференции по проблемам развития и размещения производительных сил Тюменской области (Тюмень, апрель 1969 г.) было записано: «Решить вопрос о прекращении проектирования Нижнеобской ГЭС, имея в виду, что ее строительство наносит непосредственный ущерб нефтяной, газовой и другим отраслям промышленности Ханты-Мансийского и Ямало-Ненецкого округов»[431].
В итоге был принят другой вариант: поскольку на севере Западной Сибири много песка, карьерного и в виде отложений на дне рек и озер, было решено создавать искусственную твердь. Для того чтобы построить поселки, города, промыслы, дороги, за зиму приходилось перемещать до 30 млн куб. м грунта. «По 200 млн кубометров песка намывали в год. Все на нем и стоит – дороги, промыслы, города и поселки»[432]. Широкое применение нашли ледовые дороги и ледовые основания под буровые. Кроме того, проблему болот помогло решить применение технологии наклонно направленного бурения нескольких скважин с одной буровой площадки.
Желание «центра» получить богатства Среднего Приобья «малой кровью» иногда принимало уродливые формы, особенно в первые годы освоения месторождений. «Тогда считалось так:
надо в короткие сроки освоить Западную Сибирь, взять оттуда всю нефть и не тратиться на строительство поселков, тем более городов, – пишет В.И. Грайфер. – А поскольку собирались добывать преимущественно фонтанным способом, то говорили так: не нужны штанговые и электропогружные насосы, соответствующие ремонтные базы и мастерские»[433]. Однако в итоге такая стратегия была отвергнута. За дело взялись основательно. Северяне в то время были лишены многого, но в новом нефтегазовом районе создавалась новая технология бурения и добычи, по-новому решались сложные технические проблемы. С первых шагов нефтяная Тюмень стала своего рода передовым плацдармом, где проходили практическую проверку и получили признание сотни и тысячи технико-технологических новаций в добыче, бурении, строительстве. Экспериментировали много. Пример – буровая на воздушной подушке. Идеей увлеклись, но оказалось, что передвигаться такая буровая может только по ровному месту. Не оправдала себя многоэтажная буровая: внизу насосы, потом лебедка и так далее. Зато бурение с ледовых оснований – сибирское ноу-хау – позволило буровикам работать круглогодично, в отличие от Канады, где проходку скважин в заболоченных местах вели только зимой. «Мы создавали искусственные острова! – вспоминал позже М.М. Крол. – Делалось это зимой, когда болота промерзали. Бульдозерами равняли выбранную площадку, при этом снимали часть земли, чтобы на промерзший участок положить лес и засыпать его привезенным песком, то есть изолировать его таким образом. Наступало лето, болота оживали, а на нашем “острове” сохранялась искусственная “вечная мерзлота”. С такого острова и велось бурение. Причем не вертикальное, а направленное под углом. С одной площадки бурилось до 16 скважин»[434]. Бывало и по-другому: промораживали болотистый грунт на метр в глубину (в естественных условиях он промерзает не более, чем на 10–15 см даже в крепкие морозы), изолировали торфом. Такое искусственное ледовое основание выдерживало не только буровую установку весом в 150 т, но и вибрацию работающих механизмов.
Ускоренное освоение месторождений требовало мощной энергетической базы, которой в 1960-е гг. в безлюдном краю, естественно, не было. Решили использовать военные корабли – эсминцы с мощностью двигателя 60 тыс. лошадиных сил. Планировалось вместо винта присоединить к валу электрогенератор, а в качестве топлива использовать очищенную нефть. Уже договорились в правительстве и в штабе ВМФ, но выяснилось, что все большие корабли с турбинами были порезаны на металлолом при Н.С. Хрущеве. Использовали энергопоезда. «На свой страх и риск в Запорожье изготовили две передвижные газотурбинные электростанции (в качестве генераторов решили использовать мощные самолетные газовые турбины. – Авт.) Испытания прошли успешно, и началось серийное производство. Были изготовлены десятки таких необычных электростанций[435].
Стартовые условия для развития региональной электроэнергетики были более чем скромными. В 1950 г. выработка электроэнергии в расчете на одного жителя Тюменской области была в 10 раз меньше, чем в среднем по стране. Основными источниками электроэнергии оставались энергопоезда и маломощные дизельные станции. После принятия директивными органами решения о промышленном освоении новых нефтяных и газовых месторождений перед энергетиками была поставлена цель – создать за 5–7 лет надежную систему централизованного электроснабжения нефтегазового комплекса. Решение столь масштабной задачи осложнялось большой удаленностью нефтегазовых районов от источников централизованного электроснабжения (700–1000 км), полным отсутствием транспортных путей круглогодичного действия.
Малую энергетику в РНПО создавали на голом месте. Как вспоминал главный энергетик объединения «Тюменнефтегаз» (в 1966–1970 гг., а в 1970–1980 гг. – заместитель главного инженера Главтюменнефтегаза) В.Г. Гришин, «дизельные электростанции, энергопоезда, первые линии электропередачи, подстанции сами проектировали и монтировали из подручного материала»[436]. Сургутская ГРЭС в то время только проектировалась. Мешал консерватизм Министерства электростанций – там не видели бурного роста электрических нагрузок в регионе и скептически относились к прогнозам, которые давал институт «Гипротюменнефтегаз». Все новые буровые установки в Западную Сибирь присылали с дизельным приводом. А это было сопряжено с большими транспортными расходами на перевозку дизтоплива с «Большой земли» и дальше по всему огромному региону Средней Оби. Тем не менее руководители сибирских нефтяников настаивали на электрификации бурения во всем комплексе, и их настойчивость принесла свои плоды.
Главные надежды связывались со строительством и пуском Сургутской ГРЭС, без которой нельзя было рассчитывать на большую нефть. Опыт энергетического строительства в стране показывал, что сроки сооружения электростанции в Сургуте должны быть увязаны с прокладкой туда железной дороги (Тюмень – Сургут) протяженностью 700 км. Использовать водный транспорт планировалось лишь для выполнения подготовительных работ. Благодаря неординарным решениям сроки электроснабжения нефтегазовых районов были сильно сокращены. В решении этой задачи участвовали многие институты, специализированные тресты, управления из Свердловска, Челябинска, Перми, Новосибирска, Омска, Ленинграда, Одессы и других городов страны. По их рекомендации было принято смелое решение о сооружении Сургутской ГРЭС задолго до строительства железной дороги в Сургут.
Первый энергоблок электростанции вступил в строй в конце декабря 1971 г. (мощность – 210 тыс. киловатт-час), а в девятой пятилетке суммарная мощность ГРЭС превысила 1 млн 200 тыс. кВт, в 11-й – 2 млн 825 тыс. кВт[437]. С созданием мощной Сургутской энергосистемы (ГРЭС–1 и ГРЭС–2, 1985 г.) дефицит энергетической мощности стал быстро снижаться. С середины 1987 г. направление перетока электроэнергии по межсистемным связям с Уралом сменилось на обратное с нарастанием его в последующие годы. Тюменская область стала лидером по выработке электроэнергии.
В сибирской Арктике порой трудно было определить, где кончается «чистая» наука и начинается производство. Многие инженеры, техники, мастера становились авторами и соавторами научных разработок, а сами промыслы служили ученым рабочим местом. Работа на форсированных режимах, применение гидромониторных долот и других новинок позволили бригадам мастеров М.И. Сергеева, А.Д. Шакшина, С.Ф. Ягофарова, Г.К. Петрова резко повысить скорость бурения скважин. В 1967–1968 гг. среди мастеров скоростной проходки появляются новые имена: Г.П. Еремин, С.Н. Аслаев, В.М. Агафонов, Н.А. Исламгулов, С.А. Повх, В.А. Леванов, Г.М. Левин и др. К концу восьмой пятилетки средняя проходка на буровую бригаду в эксплуатационном бурении составила 32 тыс. м – в 2,5 раза больше, чем в среднем по отрасли[438].
В 1970-е гг. значительные сдвиги произошли в техническом оснащении буровых предприятий в газовой отрасли. Проходка скважин на месторождениях Медвежье и Уренгой осуществлялась в условиях вечной мерзлоты, что предъявляло особые требования к технике и технологии бурения. Восьмая пятилетка, выполненная предприятиями Тюменьгазпрома лишь наполовину показала, что на старой технической основе богатства Севера не взять. С начала девятой пятилетки на вооружение газовиков стала поступать современная буровая техника. Были решены и проблемы перевода станков на электропривод за счет энергоснабжения от автономных электростанций, работающих на природном газе. Если в 1971 г. газовики сдали только одну скважину, вместо запланированных десяти, а стоимость метра проходки превысила плановую в 1,6 раза, то с началом освоения месторождения Медвежье в девятой пятилетке, а затем Уренгоя – в десятой, объем бурения быстро нарастал. Уже в 1972 г. он увеличился более чем в десять раз, составив около 14 тыс. м, к 1975 г. возрос до 60 тыс. м, а к 1980 г. удвоился. В 1970-е гг. себестоимость одного метра проходки уменьшилась в полтора раза[439].
К сожалению, успехи, достигнутые на начальном этапе создания ЗСНГК (середина 1960-х – середина 1970-х гг.), не получили дальнейшего развития в последующий период. Между тем с ростом масштабов освоения территории увеличивался и спрос на новую технику. В 1980-е гг., в силу резкого расширения объемов работ во всех подразделениях ЗСНГК, сдержать лавинообразный рост спроса на рабочую силу могло только увеличение производства техники в «северном» исполнении, соответствующее темпам формирования ЗСНГК, производство новых буровых установок для кустового бурения, транспортных средств, строительных машин и механизмов. Такая задача ставилась на протяжении многих лет. «Стык наук», «концентрация», «интеграция» – об этом много говорилось в 1960–1980 гг. применительно к региону, его потребностям. И сделано было немало. Но надежной, многоцелевой техникой, не боящейся ни морозов, ни болот, удобной для людей, оснащенной автоматикой, северян так и не обеспечили. На качество оборудования жаловались в регионе и прежде, но масштабы освоения 1980-х гг. обнажили проблему еще явственнее.
Судя по отчетам статистики, с развитием науки в ЗСНГК выглядело все более-менее благополучно. С Севером Западной Сибири были связаны около 100 научно-исследовательских институтов, которые должны были двигать научно-технический прогресс. В самой Тюмени, по данным Госкомстата, количество конструкторских подразделений в топливной промышленности увеличилось в 1980–1984 гг. с восьми до 17, отделов механизации и автоматизации – с четырех до 14; в 1984 г. было создано пять отделов внедрения новой техники. Численность сотрудников конструкторских бюро и лабораторий, отделов механизации и автоматизации за тот же период выросла с 1420 до 1967 человек. В 1984 г. наиболее высокая эффективность от внедрения научно-технических разработок в Тюменской области была характерна именно для нефтяной и газовой промышленности – 74 % экономического эффекта, полученного на всех промышленных предприятиях. Только на нефтегазодобывающие управления Главтюменнефтегаза пришлось 43,4 млн руб. годового эффекта внедренных мероприятий. План по снижению себестоимости продукции за счет повышения технического уровня производства в топливных отраслях был перевыполнен в 3,7 раза[440].
В аналитической записке Тюменского статистического управления в Госкомстат РСФСР за 1988 г. читаем: «…наибольший прирост прибыли за счет внедрения различных направлений научно-технического прогресса достигли предприятия Главтюменнефтегаза (85,7 млн руб.) и Главтюменгазпрома (15,1 млн руб.). Впервые в СССР освоено 26 новых видов продукции»[441]. Но конкретное воплощение науки – современная техника, однако ничего принципиально нового в 1980-е гг. не было создано. Ни в стране, ни в регионе.
Речь идет не только о сложной технике. Например, трубы. Чтобы пробурить скважину, их необходимо не менее 200 т. При этом нужны высокопрочные, с ровными стенками, с надежными резьбовыми соединениями. Эти требования элементарны. Тем не менее сумгаитские, первоуральские, руставские трубопрокатчики их не соблюдали в полной мере. Брак приводил к авариям, простоям, потерям значительных средств. Примерно десятая часть всех поступавших на нефтегазовый Север труб была непригодна для бурения, о чем в 1979 г. писал академик А.Г. Аганбегян в письме «Об узловых вопросах развития ЗСНГК». В отдельных партиях более половины новых моторов для электропогружных насосов нуждались в ремонте[442]. До трети поставляемых машин и механизмов по качеству не выдерживали никакой критики, писала газета «Известия» в 1985 г.[443] Прежде чем работать с такой техникой, ее надо было разобрать, проведя полную ревизию.
Не раз на такие ревизии компрессоров, насосов, подъемников сибирские нефтяники приглашали представителей Минхиммаша СССР и его института «ВНИИкомпрессормаш». В Нижневартовске устроили даже специальную выставку бракованных изделий, водили по ней изготовителей. Сами ездили к ним в Баку, на предприятия объединения «Союзхиммаш» и убедились, насколько тамошние производственные площади, технический уровень отстают от требований, предъявляемых масштабом работ на сибирском Севере. А.Г. Аганбегян, обеспокоенный ценой вопроса, даже предлагал ввести на заводах-изготовителях контроль заказчиков с правами военной приемки[444]. Ответом на это предложение стало совместное решение Комиссии Президиума Совета министров СССР по машиностроению и Миннефтепрома СССР от 1 июля 1985 г. об организации в ПО «Сургутнефтегаз» отдела по приемке и повышению надежности оборудования, который возглавил М.М. Юсупов, в прошлом инженер Центральной научно-исследовательской лаборатории (ЦНИЛ) этого объединения. Отдел просуществовал до 1987 г. и, по свидетельству его бывшего начальника, добился существенного снижения поставок на Север бракованного оборудования. Десять работников отдела находились в Сургуте, десять – в Баку, работая непосредственно на заводах нефтяного машиностроения «Баррикады», им. лейтенанта Шмидта, им. Дзержинского. Как утверждает М.М. Юсупов, отдел был закрыт по настоянию руководства Мингазпрома СССР, ибо отбракованную нефтяниками продукцию стали поставлять газовикам[445].
В 1985 г. на вопрос корреспондентов «Известия», что изменилось в технике за 20 лет, старейший в Тюменской области буровой мастер, Герой Социалистического Труда А.Д. Шакшин ответил: «Ничего. А если что и появилось нового, то оно ничем не лучше старого. Возьмите долота. Раньше с ними можно было проходить 100 метров, а теперь меняй через 20–25. А где автоматизированная буровая, турбобур, легкие трубы?»[446]
Технический уровень буровых установок БУ-75, выпускаемых Волгоградским заводом буровой техники, был таков, что для работы на Севере, в условиях месторождения необходимо было изготовить 203 т металлоконструкций при весе БУ в заводском изготовлении 153 т. Доукомплектации на местах подлежали и БУ-3000, которые завод Уралмаш начал поставлять Главтюменнефтегазу в десятой пятилетке. Северяне жаловались и на качество другого оборудования[447].
Все типы БУ разрабатывались в СССР на базе сравнительно длительного опыта бурения нефтяных и газовых скважин в районах Баку, Грозного, Краснодара и впоследствии в Куйбышевской области, Татарии и Башкирии, но условия Севера учитывались слабо. Отсутствие работоспособной буровой и другой техники в условиях заболоченности и низких температур отрицательно сказалось на скорости бурения. Морозы и высокая влажность воздуха в районах Севера приводили к простоям буровой техники. Обследования, проведенные Западно-Сибирским филиалом института Гипронефтемаш показали, что особую категорию непроизводительных затрат в бурении составляли в зимнее время затраты на обогрев оборудования, которые по некоторым нефтеразведочным экспедициям достигали 400 часов в год[448].