Преступление и мораль. Нацистские практики и привыкание. Уровни нацификации: личность, общество, государство. Нацифирующее меньшинство и нацифицируемое большинство. Совместные преступления. Голодомор.
Итак, идеальный фашизм предлагает универсальную идею всем жителям перенаселенной Западной Европы обрести колонии не далеко за океаном, а совсем рядом – в России. Сделать это можно, внедрив идеологию господства над рабами, систематически уничтожая часть народа и объявляя его врагами нации. Только держа в состоянии страха и изумления, можно устроить войну, как это сделал Гитлер, либо развернуть террор, как удалось Бандере. Нацистские преступления маскируются под возмездие, историческую справедливость, а иногда обретают статус закона. Так, Нюрнбергские законы в Германии позволяли полностью легально дискриминировать и творить геноцид.
Каждое новое открытое преступление нацистов сдвигало нормы нравственного и этического измерения политики: в официальном пространстве в Берлине в 1938-м проводили Олимпиаду, а в непубличной реальности уже вовсю работали лагеря смерти, о которых мир узнал лишь в 1945 году.
Подобное осмысление происходящего в бывших союзных республиках происходит и с нашим поколением. Всего за 20 лет (если брать точкой отсчета первый госпереворот 2004 года – «оранжевую революцию») нацификация Украины охватила практически все сферы государства и общества. Глорификация Бандеры и Шухевича, культ голодомора, чествование ветеранов ОУН-УПА* – это была лишь видимая часть политической нацификации после первого Майдана. Одновременно происходило формирование радикальных групп футбольных фанатов, получавших поддержку местной олигархии, которая использовала их в рейдерских разборках. Из Канады и США возвращались потомки беглых бандеровцев и предателей и занимали посты в государстве. Западные фонды издавали не только учебники с выдуманной историей, где СС «Галичина» – это не подразделение нацистских кровопийц Гиммлера из СС, и якобы аббревиатура «СС» расшифровывается как «Сечевые стрельцы».
Нацификация постУкраины, с одной стороны, была масштабной и многолетней, поскольку размеры республики впечатляют. Однако общие черты схем нацификации мы можем наблюдать в Прибалтийских республиках, Молдавии, Грузии и Польше. Украинский прецедент не только самый масштабный, но и стал той самой соломинкой, которая переломила горб верблюду, вызвав силовую реакцию России. В иных случаях нацификации постсоветских республик Россия ограничивается дипломатическими заявлениями.
Можно утверждать, что нацификация Украины не является единичным случаем, особенно в части влияния внешних факторов. Как минимум все национализмы в эмиграции были объединены в Антибольшевистский блок народов (АБН), где они поддерживались финансово и опекались спецслужбами. В нацификации стоит выделять внешние и внутренние факторы, которые тесно взаимосвязаны. Так, на Украине много лет работали фонд Сороса и его многочисленные ответвления, занимавшиеся книгоиздательством, поддержкой медиа и тренингами для поиска так называемых молодых лидеров. Формально этот внешний фактор не содействовал нацификации, однако всячески популяризировал национализм во всех его проявлениях и обеспечивал националистов медиаподдержкой, грантами и полезными связями. Спустя десятилетия выпускники этих программ пополняли и продолжают пополнять ряды политиков, общественников, журналистов и экспертов, которые постепенно смещались с националистических на нацистские позиции.
Поддержка тусовок футбольных фанатов со стороны владельцев основных украинских футбольных клубов в середине 2000-х годов стала внутриполитическим фактором нацификации общества. Именно футбольные олигархи Игорь Суркис («Динамо», Киев), Александр Ярославский («Металлист», Харьков), Леонид Климов («Черноморец», Одесса), Игорь Коломойский («Днепр», Днепропетровск) и Петр Дыминский («Карпаты», Львов) были много лет спонсорами тех самых фанатов, которые стали исполнителями ритуального убийства и акта массового террора 2 мая 2014 года в Одессе. Единственным олигархом, не использовавшим футбольных фанатов в политических и рейдерских целях, был Ринат Ахметов («Шахтер», Донецк), в результате чего в 2014 году у этой футбольной команды нацистского фанатского ядра не было.
Приобретая частные рейдерские армии под видом футбольных фанатов, украинская олигархия попадала в зависимость от западных спецслужб, потому что запуталась в собственных махинациях с офшорами, налоговой оптимизации, средневековых замках, яхтах и биржевых котировках. Так, владельцы украинской экономики поддерживали ОПГ под видом футбольных фанатов на внутреннем контуре, однако и на внешнем попадали в аналогичную зависимость.
Отморозки, которых сначала использовали в рейдерских захватах и уличных митингах, постепенно становились движущей силой внешней политики. Антироссийские заявления на митингах и в ток-шоу постепенно выливались в реальность, пока не случилось 2 мая 2014 года в Одессе, когда был легализован политический террор как один из главных факторов нацификации.
Проблеме нацизма посвящено много специальной и профессиональной литературы. Однако мы будем разбираться не столько в исторических и политических хитросплетениях современного нацизма, сколько в том, как происходит нацификация личности, общества и государства. Цель данной книги – попытаться выявить общие принципы нацификации на уровне схемы и применить эту модель как минимум к украинской трагедии. Поэтому исторические аналогии будут перемежаться с современной политикой.
Самое интересное в процессе нацификации для меня лично – понять, как становится нацистом конкретная личность. Какие логические, эмоциональные, бытовые, меркантильные и культурные аргументы подбирает разумный и гуманный человек, становясь на путь нациста? Семнадцатилетние девушки, разливающие коктейли Молотова 2 мая в Одессе, не могли не понимать, что они делали. Так же как не могла не понимать своих действий Дарья Трепова*, взорвавшая в Петербурге Владлена Татарского. Тем не менее мы видим пример не просто нацификации, а нацификации женщины. На моих глазах проходила трансформация бывших одноклассников – вчерашних советских школьников – в агрессивных и неадекватных националистов. Я также был свидетелем того, как российский топ-менеджер в 2005 году сначала уверовал в идею Майдана и переехал в Киев, а затем в течение пяти – семи лет принял все националистические тезисы, вообще не будучи украинцем. Поэтому нацификацию на уровне личности мы будем разбирать в контексте коллективной рефлексологии, психологии масс, культуры и философии.
Нацификация общества, в отличие от уровня личности, уже фиксируется социологически и проявляется в медиа- и культурной сфере. Нельзя скрыть рост националистических настроений, как и конфликтов в обществе. Этот уровень мы будем исследовать, привлекая социологические, политологические и политэкономические методы анализа. В теме нацификации общества наиболее важной является нацификация или даже самонацификация интеллигенции, которая выступает в первых рядах смещения нормы.
Но если общество нацифицируется постепенно и неравномерно, то нацификация государства так или иначе связана с захватом власти. Провокация кризисов, проникновение в госаппарат, путчи и майданы – нацификация власти всегда сопровождается разрушением легитимности и созданием нового террористического государства.
Этот ракурс нацификации мы будем разбирать на примере 10-летия политической борьбы на Украине 2004–2014 годов, когда была пройдена точка невозврата и государство вначале разложилось в ходе кризиса власти, а затем превратилось в националистически-прозападную диктатуру.
Нацификация – это процесс, который может быть понят только в динамическом развитии. В 2010 году в Одессе сотни горожан торжественно растягивают георгиевскую ленту размером с Потемкинскую лестницу, которая затем передается в музей Победы на Поклонной горе в Москве, в сентябре 2013 года на дне города в той же Одессе открывает праздничный концерт Кубанский казачий хор, а уже 2 мая 2014 года происходит террористический акт массового сожжения в Доме профсоюзов. В 2016 году георгиевская лента вне закона, а убийцы из Дома профсоюзов не только остались безнаказанными, но и получили посты и награды в новом государстве.
Нацификация – это постоянная смена общественной, нравственной, юридической и даже бытовой нормы.
О чем бы ни говорила нацистская пропаганда, в конце концов речь идет об оправдании убийства, поэтому норму приходится постоянно сдвигать. Уничтожение внутренних врагов нации создает внутри общества нацифицированное меньшинство, которое становится выгодополучателем нацификации. Еще вчера Билецкий организовывал покушения на вьетнамских коммерсантов в Харькове, а сегодня благодаря нацификации государства и войне с Россией стал главой целого полка «Азов»*.
В каком еще обществе и государстве возможны такие социальные лифты? Совместные преступления и особенно политические убийства заставляют нацифицированное меньшинство навязывать свои нормы всему обществу. Те евреи, которых пока не удается убить, должны носить звезду Давида. Тем русским в Крыму, кто думает, что спрятался под защитой армии России, отключат воду и электричество.
Можно сказать, что нацификация – это управляемые девиации. Неудивительно, что нацизм родился в конце XIX века во время краха традиционного религиозного мировоззрения и торжества научного подхода. Отечественный ученый-девиантолог, доктор наук Темыр Хагуров в своей книге «Девиантология – социология и психология зла» обращает внимание на то, что именно наука часто используется для легализации отклонений от нормы.
«В социальных и гуманитарных науках “добро” и “зло” с легкой руки позитивистов XIX века считаются некорректными понятиями. Еще бы, ведь это прямые оценки, а оценочные суждения должны быть исключены из “по-настоящему научного” текста», – считает Темыр Хагуров. Так, в XX веке научное знание открыло нацизму путь к тому, чтобы считать добро и зло подвижными категориями. Нацизм всегда стремится сделать расправу и гражданскую казнь политической нормой, потому что это изменяет как жертв, так и палачей.
«Если отвлечься от исторической казуистики, разделяющей собственно итальянский фашизм, испанский франкизм, немецкий национал-социализм и т. п., то в обобщенном виде фашизм можно определить как радикальный антигуманизм. Именно он составляет глубинное ядро любой фашистской идеологии, тогда как политические, социальные и национальные лозунги – всего лишь окаймление этого ядра. Фактически фашизм представляет собой теорию и практику радикального расчеловечивания… Этот процесс носил двунаправленный характер: параллельно с превращаемыми в человекообразный скот заключенными происходило расчеловечивание теряющего важнейшие измерения человечности лагерного персонала. Одной из главных целей такого расчеловечивания было “высвобождение зла”, таящегося в человеке, зла, проявляющего себя в разных ипостасях: в сломленности и отказе от ценностей со стороны заключенных и в жестокости и садизме надзирателей», – пишет ученый-девиантолог Темыр Хагуров.
Действительно, постоянные девиации, которым подвергается нацифицируемое общество, влияют на всех без исключения. Когда в твоем городе начинаются погромы, сделать вид, что ничего не происходит, просто нельзя. Поэтому нацифицируемое общество погружается в социальную истерию. Внутри человека могут бушевать несогласие и ненависть, но публично он вынужден изображать лояльность. Нацифицированное общество с точки зрения страхов и девиаций очень сочно и трагично показано в романах Э.М. Ремарка «Ночь в Лиссабоне», «Триумфальная Арка», Л. Фейхтвангера «Братья Лаутензак», повести К. Манна «Мефистофель».
Не очень хорошо изучено то, как в процессе нацификации изменяется сама личность нацифицируемого. После краха Гитлера все в Третьем рейхе внезапно перестали быть нацистами, как гласит ироническая историческая байка. Однако если понимать нацизм как особо изощренную форму мышления убийцы, целью которого является связать остальных общими преступлениями, то внутри человека такие девиации не могут не изменить психику, ценности, установки и поведение. Одобрение этого мышления и тем более соучастие в убийстве не проходят бесследно для личности.
Как работает смена нормы в обществе, можно хорошо видеть на примере темы голодомора на Украине. Будучи внесенной в политическую повестку, тема голода в УССР еще в перестройку использовалась в тактических целях для ослабления авторитета центральной власти наравне с темой Чернобыля. На первом этапе тема голода в УССР вносилась в общественную повестку как большая трагедия, на которой строилось антисоветское единство. На втором этапе, уже в 1990-е годы, появились научные труды и публикации в прессе о рукотворном характере голода, которым украинцев морили целенаправленно по заданию Москвы. Псевдонаучные изыскания подкреплялись авторитетом канадских ученых и сопровождались смакованием страданий людей, переживших голод.
Начиная с 2000-х каждый год общество Украины погружалось в страдания 70-летней давности и поисках виновных в этих преступлениях. Так постепенно «голод в УССР» становился «голодомором в Украине». Сначала исчез общесоюзный контекст – голод наблюдался во многих районах большой страны: Поволжье, Казахстане, Нечерноземье, Ленинграде. Трансформация из голода в голодомор даже на уровне семантики приобретает новое звучание с корнем «мор», который явно означает «уморить». Между понятиями «умереть от голода» и «уморить голодом» наблюдается большая политическая разница. Возникновение отдельного субъекта, который «уморил голодом», вызывает желание возмездия, особенно если такие настроения поощряются в СМИ и политике.
На следующем этапе, когда общество уже согласилось с первыми девиациями, голодомор становится частью государственного культа, а отрицание умышленного характера голода является преступлением. Теперь голодомор начинает сравниваться с холокостом и получать поддержку в странах Запада. Так, политическая оценка того, что в Москве специально уморили голодом несколько миллионов украинцев, а Гитлер специально уничтожил столько же евреев, становится политическим фактом, который стремится стать исторической истиной. Под воздействием законов и международного признания концепция «Россия уморила голодом много миллионов украинцев» абсолютно легально перекочевывает в учебники истории и кинофильмы.
Тема голодомора была принципиально важна для нацификации Украины, потому провоцировала раскол не меньше, чем языковой вопрос. Ну а самое главное, голодомор отвечал на конечный вопрос нацизма: почему надо воевать с Россией? Очевидно, почему: потому что они наших предков голодом морили.
Таким образом, всего за 20 лет трагическое событие большой страны превратилось в локальную тему раскола и нацификации.
Естественно, такие смены общественных и нравственных норм не могут не сказаться на личности. Психиатры Украины еще с начала 2000-х бьют тревогу по поводу эпидемического роста душевнобольных и страдающих психозами и расстройствами. Нацизм убивает не только тело, но и душу народа, делая людей подозрительными, недоверчивыми и агрессивными. Часть общества, будучи не в силах ничего изменить, погружается в хроническую депрессию и молчаливо идет на бойню. Другая примыкает к эйфории буйствующего нацифицированного меньшинства. Так иногда поступают очень приличные и уважаемые люди, например немецкий философ Хайдеггер и русский философ Ильин, вставшие на путь сотрудничества и оправдания Гитлера и нацизма.
Как менялось отношение общества Украины к теме голодомора, хорошо видно в таблице выше.
В первом томе «Украинской трагедии» разбирается много социологических примеров, на которых видна смена общественно-политических норм в политике в сторону нацификации.
Использование методов и практик социальной психологии, девиантологии и, по всей видимости, психиатрии актуально во время проведения денацификации постУкраины и профилактики в России. Потому процесс возвращения в норму должен будет пройти в голове каждого бывшего жителя, а не только на уровне общественных практик.