Идея реванша и фашизм. Боязнь социалистических революций. Антикоммунизм. Национальная советская модель. Национал-коммунисты, украинизация и Скрипник. Миф о «расстрелянном возрождении». Миф о голодоморе. Концепция буржуазного национализма. Rusinsky, ruski, rosiyski и ukrainski народы Польши. Пислудский и прометеизм. УВО (Украинская войсковая организация).
Возникновение наций в Западной Европе в результате развития капитализма и буржуазных революций похоронило все старые монархии, за исключением Британской, которая смогла сохраниться в силу того, что была наименее разрушенной в ходе войны. Везде, за исключением Советского Союза, на месте бывших империй возникают в той или иной форме националистические режимы. В побежденных Германии и Австрии, которым был навязан унизительный режим репараций, национализм (так называемая идеология «фёлькише») особенно популярен, потому что революцию 1918 года многие воспринимают как позорное внутреннее предательство, а не поражение. Армия Второго рейха могла сражаться, когда подлые политики в тылу устроили мятеж. Теперь немцы в результате позорного предательства являются разделенным народом, а немецкие земли оккупировали малые народы.
Большинство историков сходятся во мнении, что феномен Гитлера кроется в идее реванша за 1918 год. Весь кровавый путь гитлеризма строился на том, что нацисты исправляли ошибки, допущенные предателями-революционерами.
И. Фест в книге «Гитлер» так описывает культурные подоплеки реваншизма: «Немцы сильнее, чем прежде, реагировали на политику, столкнувшись с ней во время и после войны болезненно, как никогда. Традиционный путь бегства вел их в области эстетики или мифологии. В отвращении к “грязной” революции неприятие политики чувствовалось не меньше, чем в разнообразных теориях заговора, омрачивших горизонт веймарских лет: например, в легенде об “ударе кинжалом в спину” или в теории двойной угрозы – со стороны красного (коммунистического) и золотого (капиталистического) интернационала, в антисемитизме или в распространенных страхах перед масонами и иезуитами, словом, в самых разных симптомах бегства от действительности в воображаемый, фиктивный мир, полный таких романтических категорий, как измена, одиночество и обманутое величие». Такое интеллектуальное бегство, по мнению Феста, и привело в результате к нацизму: «Это был почти необозримый поток национально-утопических проектов и модных философий так называемой “консервативной революции”; и все они так или иначе видели свою цель в том, чтобы, перефразируя слова Фихте, натянуть на мир мундир иррационализма».
Общество, охваченное боязнью повторения революции и прихода к власти коммунистов, с одной стороны, и желающее реванша – с другой, было готово к приходу к власти нацистов, хотя их никогда не поддерживало большинство на выборах в Германии. Теория «консервативной революции» Гитлера – постепенного захвата власти – не давала сбоя, опираясь на универсальные инструменты: вооруженную стаю, массовую пропаганду и управляемое насилие.
Успех нацизма вызывал восхищение у тех, кто потом будет воевать с ним. И. Фест напоминает известное высказывание Черчилля о Гитлере: «Можно презирать систему Гитлера и все же восхищаться его патриотическим достижением. Если наша страна будет побеждена, то я надеюсь, что у нас тоже найдется столь достойный восхищения вождь, который вновь вселит в нас мужество и вернет нам наше место среди других наций» – и цитирует менее известную «реплику Ллойд Джорджа после посещения им Оберзальцберга, когда его (Ллойд Джорджа. – Авт.) дочь приветствовала его у гостиницы в Берхтесгадене ироническим возгласом “Хайль Гитлер!”: “Вот именно, хайль Гитлер. То же говорю и я, ибо это действительно великий человек”».
Возникшие в 20-е годы XX века в Западной и Центральной Европе государства все были насквозь националистическими и высказывали претензии друг к другу. Поскольку самыми успешными идеологиями, использующими националистические догмы, были фашизм и нацизм, то, естественно, все малые фашизмы ориентировались на него.
С украинским нацизмом, только вылупившимся из австрийского генштаба и фантазий Донцова, дела обстояли хуже всего. В составе СССР была создана Украинская Советская Социалистическая Республика, где свободно развивались украинский язык и культура. Причем до такой степени свободно, что в 1920-е годы даже наблюдался перекос в сторону «украинизации», после чего плеяда так называемых национал-коммунистов во главе с Николаем Скрипником была отставлена, а сам Скрипник застрелился. Однако сам факт возникновения в коммунистической партии на Украине влиятельного крыла национал-коммунистов представляет собой важный феномен, который в конце 1980-х годов привел к смычке коммунистов и националистов, выживших в подполье.
Отечественные историки до сих пор не дали вразумительной оценки процессам коренизации, которые стремительно охватили Советский Союз и обернулись из расширения культурных прав малых народов в дискриминацию народа русского. «Украинизация», проводившаяся в 1920-е годы в УССР, была частным случаем политики коренизации, в ходе которой проходили такие странные реформы, как попытка перевода казахского, башкирского и татарского языков на латиницу.
На Украине, где крупные города всегда были и остаются русско- и двуязычными, политика коренизации вызвала отторжение местного населения. В трагикомической пьесе 1920-х годов Николая (Мыколы) Кулиша «Мына Майзало» показаны эти процессы на примере конфликтов в Харькове и Одессе, где местные жители «украинизируются» в разных ситуациях и обсуждают это между собой. Кулиш вкладывает в уста персонажа «тети Моти из Курска» крик обычных граждан: «Приличнее быть изнасилованной, чем украинизированной!»
Вокруг доведенной до идиотизма и перегибов «украинизации» и наведения порядка с помощью посадок, отставок и расстрелов в 1930-е годы был сформирован важный для украинского национализма миф о «расстрелянном возрождении», где Москве в вину вменяются репрессии против национал-коммунистов как антиукраинское действие. Хотя в логике большевиков это была обычная внутрипартийная конкуренция по идеологическим вопросам. В буржуазном обществе такая конкуренция выливается в парламентские противостояния, а у коммунистов она выражалась в партийных пленумах и конференциях. Власть партии предполагала опору на общественное мнение, и в ЦК в Москве было полно писем рядовых партийцев и сообщений первичных ячеек о том, что украинизация провоцирует рост антисоветских настроений в целом.
Вместе со сворачиванием украинизации на республику обрушивается голод 1932–1933 годов, который также является важной идеологической скрепой украинского нацизма под брендом «голодомор». Сейчас не будем останавливаться подробно на теме политизации голода в СССР, только отметим, что на Украине и в Казахстане эти процессы приобрели наиболее выраженный характер.
Для украинского нацизма миф о голодоморе является краеугольным, поскольку открывает моральное право для мести. Если Россия уморила голодом украинских предков, то украинец имеет право делать с русскими все что угодно по благородному праву отмщения.
Однако при всех изгибах национальной политики в УССР к середине 1930-х годов доминировало обычное двуязычное общество, сохранившееся вплоть до конца 1980-х годов. Национализм, как и во времена Российской империи, занимался этнокультурным развитием, чему всячески содействовала советская власть. Даже первый президент УНР Михаил Грушевский вернулся в СССР, где стал легальным академиком, не отказываясь от своих взглядов. Так постепенно формируется взгляд на украинский национализм как на буржуазный, потому что в СССР это явление считалось практически изжитым. Для превращения национализма в нацизм в СССР не было ни социальных, ни культурных предпосылок – советская пропаганда начиная с 1932 года. постоянно напоминала гражданам о росте фашизма в Европе, обозначая его главным врагом.
Впрочем, все было далеко не так радужно. Значительная часть тех земель, что сейчас называются Западная Украина и Западная Белоруссия, по результатам Первой мировой и Гражданской войн оказалась под контролем Польши – нового государства на обломках Германской, Австрийской и Российской империй.
Более 200 лет польский национализм был проводником для национализма украинского, выступая как бы старшим братом в борьбе с внешними угнетателями. Возникновение независимой Польши поставило малые национализмы в угнетенное положение. Одним из первых актов польской «незалежности» стал демонстративный подрыв православного собора Александра Невского, который совсем недавно был построен в Варшаве в дар от России.
Народ Западной Украины, населявший Львов и львовский повет (район), фигурирует в переписи 1921 года как rusinsky[2].
А вот в польской переписи Львовского воеводства от 1934 года фигурируют уже отдельно ukrainski, ruski и отдельно rosiiski народы[3].
В этот период и формируется особенность украинской политической идентичности, сильно отличавшаяся по своему внутреннему содержанию от советской. В УССР возникает своя идентичность, влиявшая на формирование идентичности через границу в Польше, где живут люди, говорящие на схожем языке. «Мы очарованы Востоком», – пишет поэт, публицист и активист КПЗУ (Коммунистической партии Западной Украины) Александр Гаврилюк, которому суждено было погибнуть в 1941 году от немецких бомб во Львове вместе с еще одним выдающимся писателем Степаном Тудором.
Советские украинцы воспитывались в духе интернациональной культуры, в то время как на территории Западной Украины боролись сразу три идентичности: (1) украинская коммунистическая, объединившаяся вокруг КПЗУ; (2) украинская национальная, за чьи симпатии боролись многочисленные националисты; и (3) русинская – ее не только лишили интеллигенции в австрийских концлагерях, так еще и после гибели Российской империи русины утратили внешнюю поддержку. Так же сильно упало влияние православной церкви, которую в межвоенной Польше переподчинили Константинополю, как это сделал в 2017 году на Украине президент Порошенко.
Вторая Речь Посполитая (1918–1939) совершенно не похожа на современную Польшу. Так называемые «всходни кресы», или восточные колонии, были населены преимущественно славянским населением – украинским, русинским, белорусским, «мисцевым» и «тутэйшим». Поляки составляли меньшинство, за исключением крупных городов, где доминировало польское и польскоязычное еврейское население.
Маршал Пилсудский в Польше строил свою версию фашизма под особым идеологическим соусом прометеизма – особой роли Польши для востока Европы, которая должна, как античный Прометей, принести свет варварским народам. Ничего нового в прометеизме не было – польские элиты вытащили старую добрую концепцию «последнего бастиона Запада», которую активно поддерживал Ватикан, потерявший в лице Австро-Венгрии важнейшего союзника на Востоке. Прометеизм был необходим Варшаве для проведения жесткой колониальной политики во «всходних кресах»: одно дело – просто дискриминация местных жителей, и совсем другое – их окультуривание и превращение в последний бастион Европы. На деле закрывались украинские, русские и белорусские школы. Православные храмы насильно переводили под Константинополь. Повсюду искали советских шпионов и бросали в тюрьму нелояльных студентов. Но в реальности польская власть контролировала только Львов и крупные города, в то время как в провинции могла действовать лишь карательными экспедициями.
На фоне такого давления Варшавы, естественно, зарождается сопротивление. Кроме левого сопротивления вокруг КПЗУ, начинают формироваться правые, преимущественно националистические, организации. Также возрастает роль униатской церкви, получившей большую автономию на фоне гонений на православие в Польше. Растет авторитет церковного иерарха митрополита Шептицкого, прославившегося рассылкой поздравительных телеграмм кайзеру Вильгельму, Николаю II, Сталину и Гитлеру.
Националистические движения начинают массово возникать как молодежные скаутские униатские организации. Также в этот период сыграла ключевую роль организация «Просвита» («Просвещение»), возникшая в конце XIX века как альтернатива русофильским настроениям, о которых шла речь выше. Вокруг этой организации и объединялась та интеллигенция, что впоследствии объявила себя больше, чем украинцами, – украинской нацией. Однако для своего времени «Просвита» являлась сетевой организацией, занимавшейся просвещением крестьянства на фоне закрытия школ польской властью, созданием касс взаимопомощи, открытием библиотек.
По большому счету история «Просвиты» – это и есть история современного украинского национализма: культура, обычаи, образование и идеология. Созданию «Просвиты» помогала имперская администрация Австрии для того, чтобы ослабить и расколоть движение русофилов. Польская власть после 1918 года мирилась с деятельностью «Просвиты» как с меньшим злом по сравнению с коммунистами и русофилами.
Именно в среде униатской церкви и «Просвиты» формировалась молодежь, вскоре пополнившая ряды националистов. Наиболее известный из таких молодых людей – Степан Бандера – как раз и был активистом «Просвиты» и сыном униатского священника – капеллана у «Сечевых стрельцов» в Первую мировую войну.
Показательна судьба уже упомянутого Евгения Коновальца, перебравшегося после краха режима Петлюры в Польшу, где попытался развернуть деятельность УВО (Украинской войсковой организации), которую можно считать прообразом будущих отрядов первой фашистской организации по типу штурмовых отрядов (СА) Гитлера. В те времена подобные организации из числа демобилизованных возникали повсеместно и часто выполняли не столько политические, сколько социальные функции.
Бушевали послевоенная разруха, тотальная безработица, на улицы оказались выброшены искалеченные мужчины всех возрастов, совершенно не нужные новому государству. Украинско-русинское меньшинство в Польше чувствовало себя униженным, поскольку новое государство никак не замечало их подвигов в недавней мировой войне и борьбе с большевиками. Тут же во Львове в 1920-х годах пересеклись судьбы Коновальца и Донцова – военизированные штурмовые отряды обрели что-то вроде идеологии. Конечно же, деятельность УВО в фашизирующейся Польше Пилсудского была совсем не ко двору, и Коновалец вынужденно покинул Львов, однако Донцов жил в этом городе вплоть до 1939 года.
Поначалу власть в Варшаве поддерживала УВО, так как планировала осуществить интервенцию в Советскую Украину руками остатков петлюровской армии. Для этого в начале 1920-х годов с территории Польши совершались рейды. В ходе одного из них был захвачен главнокомандующий петлюровскими войсками – атаман Юрий Тютюнник, который затем пошел на сотрудничество с советской властью, и в кинокартине Довженко «Пилсудский купил Петлюру» сыграл самого себя.
УВО, которую поляки разрешили создать Коновальцу, изначально рассматривалась как ополчение на случай нападения Красной армии, однако реальность оказалась совершенно иной. Конечно же, УВО не являлась политической партией. Это был бренд, политическая ширма для бандитизма. Одно дело, когда банда разграбила поместье, а совсем другое – если это делалось во имя нации и справедливости.
Только в 1922 году польской полицией было зафиксировано более 2000 разного рода терактов и ограблений, связанных с УВО на территории Восточной Польши (так тогда официально именовали Западную Украину). То, что в нашей историографии называют «борьбой с вооруженным бандподпольем», а в пропаганде – «бандеровщиной», на самом деле не прекращалось никогда.
Как только восстановились польские порядки, возникла вооруженная подпольная борьба, как всегда было принято в этих землях. Движение «опрышков» в этих землях было на протяжении более 300 лет во времена польского владычества и пошло на спад только в 1848 году, после ликвидации крепостного права в Австрии и последовавшей массовой эмиграции рутенов в Канаду и США.
Компактное проживание польского меньшинства отдельными колониями в сельской местности делало такие набеги особенно удобными для террористических организаций типа УВО. К концу 1920-х годов в Польше установился жестокий шовинистический режим, и националисты, которым, в отличие от коммунистов, позволяли легально работать первые годы, перешли в подполье.
Большинство украинских штурмовиков изгнали из Польши, поэтому в конце 1920-х годов в Германии, Чехии и Франции возникло множество эмигрантских организаций, среди которых организация Коновальца выделялась поддержкой со стороны униатского митрополита Шептицкого. Их связывали прочные связи, ближайший соратник Андрей Мельник работал управляющим поместьями Шептицкого, а униатская церковь являлась одним из финансовых доноров УВО, а также «Просвиты».