– Я бы хотела лично осмотреть тело Адольфа Ивановича, – заявила я прямо с порога. – Выпишите мне пропуск в морг.

– Во-первых, доброе утро… Во-вторых, в морге вы его не увидите. Его сегодня кремируют и похоронят. – Он взглянул на настенные часы. – Согласно его завещанию.

– Здравствуйте. Но утро не доброе. А наоборот.

Я была расстроена и раздражена тем, что Эрик не позвонил, как обещал, не приехал и даже не отвечал на мои звонки. Может быть, не надо было расспрашивать его об Эрике Эйслере? Это ему не понравилось, и теперь он будет меня избегать! Из осторожности.

– Значит, выпишите мне пропуск в крематорий. Там перед кремацией я и осмотрю, – сказала я, стоя перед руководителем.

Руслан Моисеевич снова поднял глаза на часы.

– Его уже кремировали. Меня приглашали на кладбище к 10 утра, потом на поминки, но я не люблю такие мероприятия. Если хочешь, сходи вместо меня, – спокойно сказал он и уткнулся в свой компьютер.

– Когда его кремировали? – расспрашивала я. – Почему так рано? Нужно было сделать экспертизу!

– Согласно завещанию. Адольф Иванович хотел, чтобы сразу после смерти его кремировали и похоронили. В этот же день. Или на следующее утро. Без вскрытия тела. Понимаете?

– Это противоречит правилам!

– Это вы говорите мне? Таково было его желание, и не только его.

– Но закон есть закон! – возражала я. – Его убили и преступление пока не раскрыто!

Руслан Моисеевич оторвал на секунду взгляд от компьютера и взглянул на меня. Затем, набирая какой-то текст на клавиатуре, сказал тихо, видимо, обращаясь ко мне:

– Желания некоторых – выше закона.

И продолжил набирать текст. В кабинете воцарилась гробовая тишина. Только шелест клавиатуры нарушал ее.

– На каком кладбище его похоронят?

– Я уведомил там охрану, что вместо меня приедете вы. На момент похорон кладбище будет под усиленной охраной. А вот адрес.

Он распечатал на принтере лист бумаги – приглашение от института клонирования на похороны – и протянул мне.

– Я не буду ничего вам приказывать – вы сами знаете, что там делать, – добавил он.

– Безусловно.

Я хотела было выйти, но спросила еще кое о чем:

– Иванов сейчас здесь?

– Думаю, что нет. Еще вчера вечером он сказал, что с утра на задании.

– Расследует убийство директора института? – Я усмехнулась. – Без вскрытия? Без экспертизы?

– А как продвигается дело у вас? – Руслан Моисеевич оторвался от компьютера и прямо посмотрел на меня. – Как я понял, оно близко к завершению?

Я ничего не ответила, развернулась и вышла. Это был верх невежества и неуважения к руководителю. Но какая разница, если через несколько дней меня уволят? Не только из отдела, но и вообще отстранят от работы, от общества, от жизни… Еще одно доказательство, еще один след экземпляра, еще одного свидетеля устранили. Для чего? Чтобы принять смерть Адольфа Ивановича за самоубийство, чтобы убрать последнего из тех, кто может навести меня на след экземпляра. Кому-то очень выгодно, чтобы он оставался на свободе, среди нас, обычных людей.

Имея пропуск на кладбище, я помчалась туда. Теперь только Сергей Петрович может помочь мне, если захочет. Что-то подсказывало мне, что именно он знает разгадки всех тайн. Но другая, темная сторона моей личности нашептывала мне, что именно он больше всех желал бы всё запутать – и перемешать в этом адском котле современной борьбы за выживание все наши желания, стремления, надежды, наши души и наши тела – перемолоть в государственной машине и выплюнуть – под ноги сильнейшим мира сего, для того чтобы они растоптали и смешали всё с грязью… и – уничтожили навеки для ныне живущих и для потомков.

Быстро доехав на служебной машине до нужного кладбища, я помчалась к охране. Показав пропуск, распечатанный на принтере, я побежала по указанному охранниками маршруту. Когда, в какие годы, вся жизнь человека сводилась к бумажкам, документам, разрешениям, пропускам, регистрациям, докладным, отчетам? Сейчас, только пройдя девять кругов ада, вернее, девять инстанций для получения необходимой бумаги, можно было надеяться, что тебя пропустят туда, куда тебе очень нужно. Даже я, агент специального отдела, имеющая преимущество перед другими смертными, ощущала неизбежный взгляд свыше, твердую руку нашего невидимого хозяина, когда требовала или выпрашивала пропуск куда-либо.

Мероприятие, куда я торопилась, видно было издалека. Толпы народа, пришедшие, конечно же, по пропускам, толпились около полуразрушенной часовни кладбища. Священнослужителя видно не было, но почти каждый из присутствующих, вернее, каждый из желающих произносил речь. Те, кто знали или же не были знакомы лично с Адольфом Ивановичем, говорили пару слов об умершем. Все эти речи были явно подготовленными кем-то ещё, так как читались по бумаге.

– …Нас покинул в расцвете лет светило нашей российской науки… – услышала я и подумала: «Ничего нового. Некрологи просто копируются…».

Далее слова были заглушены рыданиями, восклицаниями и воем… Что-то нереальное при похоронах. Неужели согнали народ за деньги, чтобы устроить массовку? Ведь у Адольфа Ивановича не было ни друзей, ни семьи, а из коллег… в живых остался только Сергей Петрович.

Я подошла к одному из присутствующих, который утирал слезу платком. Слёзы были настоящими, блестели на солнце. Поэтому именно к нему я и подошла. Достав носовой платок, громко высморкавшись над ухом этого незнакомого мне человека в черном костюме, я произнесла трагическим голосом:

– О, велика утрата для нашей страны! Для тех друзей, которые о нем будут помнить всегда и для коллег…

Я всхлипнула. Человек обернулся ко мне.

– Вы тоже его друг? – спросила я.

Человек помотал головой.

– Нет? Я и удивилась, почему многих из присутствующих я не знаю, – соврала я. – Я была другом Адольфа Ивановича. Очень хорошим другом. Он мне не раз помогал. Золотой человек. Он мне как второй отец… – Я снова всхлипнула и утерла несуществующие слезы. – Вы его давно знаете?

– Я его не знал никогда. Просто пришел на похороны. Меня попросили. Он известный ученый, – ответил человек, проморгавшись и уставившись на меня.

– Ах, даже незнакомые плачут о нем, – сказала я и отошла, заметив в стороне стоящего, как каменный памятник, Сергея Петровича.

Он стоял неподвижно, смотря себе под ноги, пока незнакомые люди убивались и утирали слёзы. Я подошла к нему сзади и встала рядом, не говоря ничего, ожидая, когда он заметит. И он почувствовал, скорее чем увидел, что рядом кто-то стоит. Поднял голову, посмотрел на меня. И вздрогнул.

– Здравствуйте, Инга, – сказал он, не растерявшись. – Вы вместо Руслана Моисеевича? Я его приглашал…

– Добрый день. Да, решила заехать по пути. Заодно хочу задать вам пару вопросов относительно нашего дела. Зачем вообще это шоу? Сколько тут людей, знавших Адольфа Ивановича? Вы да я?

– Видите, вон там журналисты? Это шоу для них. Напишут, что было много народу… А вон там группа студентов-генетиков. Их вместо занятий согнали сюда. По моей просьбе.

– Вижу. Они хорошо зевают, слушая эти бессмысленные речи… Зачем всё это?

– Таковы приличия. Но вы хотели спросить меня о чем-то другом?

– Именно так. Потому что я недавно обнаружила странную вещь. И хочу знать ваше мнение как единственного человека, оставшегося у руководства института клонирования. Как вы думаете, профессор Эйслер работал в вашем институте?

– Почему вы спрашиваете? Вы же знаете ответ. Вы сами видели его кабинет.

– Но я не видела профессора.

– По уважительной и не от нас зависящей причине.

– И все же я хочу услышать от вас конкретный ответ на вопрос: работал ли у вас профессор Эйслер? Да или нет?

Сергей Петрович помолчал несколько секунд, потом развел руками и произнес удивленно:

– Да, конечно, работал. Мы с ним лично работали вместе с покойным Адольфом Ивановичем. Обо всем мы рассказали вам при первой встрече. Какие странные вопросы вы задаете.

– В странном деле – странные вопросы. Не удивляйтесь. Сейчас я вам объясню. Вернее, вы мне объясните сначала, пожалуйста. Если профессор работал в институте, то почему нигде нет об этом информации? Ни в Интернете, ни в нашей базе. Там вообще нет профессора Эйслера, как будто он и не приезжал и не работал здесь много лет.

Сергей Петрович как будто удивился еще больше, на его лице отразилось сомнение в моем здравом уме. Он даже спросил:

– Вы уверены?

– Абсолютно. Посмотрите сами!

Сергей Петрович с полминуты смотрел на меня молча, потом обвел кладбище взглядом, задержался на толпе, окружившей могилу, и на человеке, который произносил еще одну бессмысленную речь. Затем снова обратился ко мне:

– Ах вот оно что… Я понял. Всё понял, кроме одного: почему именно вы спрашиваете об этом. Вас рекомендовали как хорошего агента и как очень умного человека. А вы не знаете и даже не догадываетесь об очевидных вещах.

Он замолчал, наверное, ожидая моей реакции. Я так же спокойно, как и он, произнесла:

– Я-то догадываюсь. Но хочу знать и ваше мнение, как человека, хорошо знавшего профессора. Почему такое могло произойти, почему светило нашей науки, которого мы должны помнить до конца жизни и передавать нашим потомкам его имя – имя того, кому они, возможно, обязаны своей жизнью и своим здоровьем…

Сергей Петрович усмехнулся и отвернулся от меня, уставившись на могилу своего бывшего руководителя, но продолжал слушать меня.

– Почему его имя подверглось забвению? Умер он совсем недавно… – Я нарочно сказала «умер», чтобы увидеть реакцию на это слово, но, увы, лицо Сергея Петровича осталось таким же спокойным и безразличным к происходящему. – И сейчас есть еще много людей, которые знали его лично и которые помнят его, а информации ни в базе, ни в Интернете уже нет. Кто так спешит уничтожить все следы пребывания профессора в стране?

Сергей Петрович посмотрел на меня, снисходительно улыбнулся и сказал:

– Таких людей остается все меньше и меньше. Потому что профессор вел замкнутый образ жизни и его мало кто знал лично. А скоро и вы будете считать его вымыслом, а его рабочий кабинет будут показывать, как комнату Шерлока Холмса в Лондоне, и взимать плату с туристов, как за посещение музея. Вы хотели знать мое мнение? Вы его не узнаете. А если вы догадываетесь, кто поработал над уничтожением информации, то я могу лишь согласиться с вашими догадками и посоветовать смириться с этим совершившимся фактом. Давно надо было всё уничтожить, еще два года назад и не затевать это дело с поиском тела профессора и с поиском того, другого, которого вы ищете… – Сергей Петрович засмеялся, но сразу спохватился, чтобы не привлечь к себе внимания журналистов: место для смеха было не совсем подходящее, а время – тем более.

Он опять отвел взгляд от меня и сделал вид, что внимательно слушает речь студентов, показывая тем самым мне, что разговор окончен. Но я хотела спросить еще кое о чем.

– Я пришла сюда, надеясь провести расследование убийства Адольфа Ивановича. Правда, что его желанием было похоронить его без экспертизы, без вскрытия?

– Какие глупые вопросы вы задаете! Какая теперь разница! – воскликнул Сергей Петрович, даже не взглянув на меня.

– Вы верите, что это было самоубийство? На его шее нашли отпечатки зубов, как будто кто-то пил его кровь!

Я надеялась таким признанием заставить его обратить на себя внимание, но тот не повернулся. Его напряженный взгляд впился в толпу и лицо исказилось, похоже, от горя, или он притворялся. Казалось, он меня и не слышит.

– Вы меня слышите? Его убили – все журналисты об этом говорят. А вы все еще утверждаете, что он сам себя убил – в тот момент, когда и не собирался умирать. Он собирался в отпуск! В его комнате найден собранный чемодан!

Никакой реакции! Сергей Петрович даже сделал пару шагов веред, чтобы оказаться повернутым ко мне спиной, не отрывая взгляда от толпы народа метрах в десяти от нас.

– Сергей Петрович! – позвала я.

Он вздрогнул, взглянул на меня, потом опять уставился на людей около могилы Адольфа Ивановича. Мы помолчали пару минут.

– Что-то интересное? – недоумевала я.

Он опять вздрогнул. Но на это раз не удостоил меня взглядом. Но прошептал:

– Простите, задумался. Что вы говорили?

Задумался? Мне казалось, он специально игнорировал меня и мои слова. Я внимательнее посмотрела в ту же сторону, постаравшись проследить за его взглядом. Только один человек из присутствующих смотрел прямо на нас. Я узнала его. Это был Иванов. Ничего удивительного здесь не было – ведь он расследовал убийство и ему в первую очередь нужно было быть на похоронах, а не мне.

– Вы его знаете? – спросила я, не будучи уверенной в том, что именно на Иванова так пристально смотрит Сергей Петрович.

– Впервые вижу. Кто это?

– Наш сотрудник. По фамилии Иванов. Мой коллега. Тоже кое-что расследует.

– Расследует?

– Да, расследует убийство Адольфа Ивановича.

– Да вы что? Правда? – удивился Сергей Петрович. – Но это же самоубийство, что тут расследовать. Всё очевидно.

– Вы слышали, что я вам сейчас говорила? Вы, вообще, читаете новости в Интернете о своем институте? – продолжала я допрос.

Но Сергей Петрович опять меня не слушал и молчал, уставившись на Иванова. А тот смотрел на нас. Я помахала ему рукой, приглашая присоединиться к нашей беседе. Иванов повернулся и растворился в толпе.

– А? Что вы говорили? Простите, опять я задумался! Столько сейчас предстоит работы… Я остался один. Надо найти себе помощников, чтобы продолжать работу… столько начатых проектов в институте, столько дел, столько заказов на новые разработки… – забормотал Сергей Петрович.

– Почему вас привлекла персона Иванова? Что в нем такого необычного?

Новый директор института задумался. Через минуту он сказал:

– Знаете, мне вдруг показалось, что я его уже где-то видел. Все вспоминал: где именно. Так и не вспомнил! – Он улыбнулся. – Печальное и бессмысленное зрелище – всё это прощание, последние слова, некрологи. Глупо, конечно, ушел от нас Адольф Иванович. Очень глупо. Ему бы отдохнуть пару недель и снова стал бы нормальным человеком.

– Разве он был ненормальным? – спросила я на всякий случай. Моя задача была сегодня – выведать хоть что-нибудь о личности нового директора института.

– На него в последнее время свалилось много неприятностей. И он стал нервным. Не мог нормально есть, не мог спать. И не мог нормально работать из-за этого. Конечно, срывался на сотрудниках. Конечно, были какое-то странные поступки. Все это замечали и думали, что он выжил из ума. И многие хотели сменить директора. Это была не только моя инициатива. Работать с ним было тяжело в последнее время. Особенно после смерти профессора Эйслера.

– После смерти? Он же исчез. Может, он живет где-то, может, как вы предполагали, он уехал за границу?

– Всё может быть. Но для нас он пропал без вести. Значит, это равносильно смерти. А Адольф Иванович – глупо, что он так покончил с собой, застрелившись.

– На его шее найдены следы от зубов, как будто его укусил вампир.

– Вздор! На его теле – огнестрельное ранение.

– Мне не позволили увидеть тело. Я говорю то, что видели журналисты.

– А этот, как его… Тот, кто расследует…

– Иванов? Он согласен с официальной версией. Дело, наверное, сегодня закроют.

– Мда… – пробормотал Сергей Петрович. – Теперь не важно. Его уже нет с нами.

– Если, действительно, предположить, что на шее были укусы, что кто-то пил его кровь… То, может быть, это был экземпляр? Адольф Иванович его знал в лицо и мог спокойно впустить в квартиру, не ожидая, что тот его прикончит.

– Нет-нет. Экземпляр не мог прикончить. У него нет этого в программе. Выпить кровь, он, конечно, мог, перестаравшись, но не выстрелить в него.

– Вы очень высокого о нем мнения. А я вот не вижу в нем человека. Это как машина, которая убивает и не считается ни с чем. Бесчувственная машина. Такое у меня мнение о том, что вы создали.

Сергей Петрович покачал головой, не соглашаясь со мной.

– Напрасно вы так считаете, Инга. Если всё было так, как вы рассказываете, и Адольф Иванович впустил его к себе в квартиру – то только потому, что был уверен в своей безопасности. Если б он считал, что экземпляр – бездушная машина-убийца, то даже к двери бы не подошел. Ведь у него видеодомофон. Ему даже с дивана подниматься не надо, чтобы увидеть, что делается у него перед дверью. Знали вы об этом?

– Тем не менее Адольф Иванович в последнее время страдал фобией, – заметила я, игнорируя вопрос.

– Он знал, что мы создали совершенного человека, который не причинит вреда ни себе, ни людям, – продолжал рассказывать Сергей Петрович. – Он полноценен и самодостаточен. У него совершенный мозг, способный учиться. Как у настоящего человека. И даже лучше! Отличие в том, что у него нет нежелательных и часто опасных для общества недостатков индивидуума. Он никогда не обманет, никогда не пойдет на преступление.

– А пить кровь у человека? – напомнила я.

Сергей Петрович вздохнул:

– Это называется «выживание». Каждый человек стремится выжить в определенных условиях. Это лишь подтверждает, что он не намерен умереть голодной смертью. Он хочет жить и хватается за жизнь всеми способами. Когда у него недостаточно пищи – он пользуется тем, что имеет под рукой.

– Людьми, – уточнила я.

– Да.

– Это негуманно.

– Мы не планировали выпускать его на волю к людям и лишать его привычной пищи. Так случилось. По вине профессора Эйслера. И поэтому вам и поручили это дело. Хорошо, что вы взялись как следует за это расследование и многое уже знаете, чего ни я, ни покойный Адольф Иванович рассказывать не имеем права. Неужели это он вам рассказал столько всего про экземпляра? Хотя… теперь уже не важно. Он – вон он где теперь. – Сергей Петрович кивнул в сторону могилы, откуда народ уже начал расходиться. – Вы знаете, что только полностью самодостаточный экземпляр может раствориться в обществе – так, что его и не найдет никто. Вы же не нашли?

– Только разве что по показаниям его жертв, одна из которых – его создатель. И он теперь молчит.

– Я горжусь, что и я приложил к этому свои знания. Я заложил в него программу, в его мозг. Он честный, не способный ко лжи. Он все может, все умеет… Кроме размножения разве что… И дело не в отсутствии подобной ему женщины. Он вполне способен идти на контакт с обычными женщинами. Теоретически может контактировать. Если захочет. Вернее не так. У него нет желаний. У него есть потребность. Если возникнет потребность… Нет, не та, о которой вы подумали. Это не как у обычных людей. Например, если ему нужно поселиться у женщины, а она захочет близости, то он согласится, потому что так он легче сможет жить и выживать в обществе. Под ее прикрытием. Но это все теоретически, я повторяю. Не практически. Как на практике всё это он устроил… или профессор ему устроил – я не знаю. Да и зачем ему размножаться… Для этого есть мы, институт. Мы создадим много ему подобных. А у него другие цели в обществе.

Я слушала, не перебивая. Похоже, Сергей Петрович размечтался.

– Мы создадим много таких, как он, под контролем. И естественного отбора не надо. Сразу создадим необходимый государству экземпляр.

– Вы же уничтожили программу. Вы признались мне в первый день, когда я приехала к вам в институт.

– Я вас обманул! – Сергей Петрович улыбнулся. – Как я мог удались дело всей моей жизни и будущее нашей страны? Я пока еще в своем уме. Сейчас как раз время развернуть производство экземпляров. Если власть даст добро – продолжим.

– Но экземпляр опасен для общества.

– Вы про вампиризм? Ну, мы этот недостаток поправим. В конце концов, пострадало совсем немного людей.

– Зато каких… – Я кивнул в сторону могилы, откуда уже весь народ разошелся. Кроме одного.

Сергей Петрович посмотрел в ту же сторону и вздрогнул.

– Этот… как его… ваш коллега… Что он тут делает до сих пор?

– Я не знаю, – пожала я плечами. – Мы расследуем разные дела и по работе никак не пересекаемся. Пойдемте, спросим у него. Мне тоже интересно.

Сергей Петрович посмотрел на свои часы.

– К сожалению, мне пора спешить. У меня назначена встреча. А я с вами совсем заболтался. Думаю, если б ваш коллега хотел что-нибудь спросить у меня по делу Адольфа Ивановича – то он сам подошел и спросил бы. Или приехал бы в институт. Так что не буду терять время, теперь у меня очень плотный график, пока я не найду себе помощников, которые возглавят подразделения института. До свидания. Приятно было вас увидеть.

И он пошел по тропинке, направляясь к воротам кладбища. Я решила подойти к Иванову. Но когда я повернулась и направилась в его сторону, мой коллега уже шел быстрыми шагами вглубь кладбища, где находились вторые ворота. Почему-то он не хотел идти за Сергеем Петровичем и выйти вместе с ним. Это мне показалось подозрительным. Хотя, вполне возможно, что именно около вторых ворот стояла его машина. Так что ничего странного не было в общем-то.

Я возвращалась на работу с чувством полной безнадежности. Ничего не разведав на кладбище, не найдя той нити, которая распутывает клубок, я после разговора с Сергеем Петровичем поняла только одно: пытаться поймать экземпляра бесполезно. Тот, которого мне поручено разыскать, не простой робот, не простой клон. К нему неприменимы логика преступника и поступки скрывающегося человека – всё то, что обычно позволяет разгадать личность человека и напасть на его след. Но экземпляр – это совершенный самодостаточный искусственно созданный индивидуум, который знает, как сделать так, чтобы никто его никогда не нашел.

Итак, я уже в который раз оказалась у начала расследования. А через несколько дней меня уволят. Зачем? Кому это выгодно? Кому я перешла дорогу? Если б я знала ответ на этот вопрос, то, возможно, и вышла бы на след экземпляра.

Вернувшись в тринадцатый отдел, я заперлась и задумалась. Что же делать дальше? Никакой идеи в голову не приходило. Может, позвонить Эрику? Может, он что-нибудь разузнал и расскажет? Как же он разволновался, узнав о смерти Адольфа Ивановича, да еще при столь загадочных обстоятельствах!

Я набрала номер Эрика и прослушала сообщение, что абонент недоступен. Оставлять голосовое сообщение я, конечно, не стала. Ну что же, Эрик, похоже, меня избегает. Не звонит, не включает телефон. Как экземпляр. Как бы рассказать Эрику про этого злополучного Хавьера, как бы ввернуть в разговор про опыты института и про побег экземпляра? Трудно будет это сделать. В Интернете ничего не пишут. Ни слова. Ни намека. На этот раз информация действительно секретная. Но все равно нужно что-нибудь придумать. Или раскрыть карты, что я никакой не секретарь, а ищу как раз этого Хавьера или как там его.

Последнее место, где экземпляр «наследил», была квартира Адольфа Ивановича. А я до сих пор не осмотрела ее. Почему? Потому что там был Иванов. Мне не хотелось работать с ним в паре и помогать ему расследовать его дело. Но еще больше не хотелось, чтобы он мешал мне искать следы того, о ком даже понятия не имел. Он даже не обратил внимания на укусы на шее директора. А вот и его отчет. Наконец-то разродился!

Я пролистала на компьютере отчет о «самоубийстве» Адольфа Ивановича, результаты осмотра тела и квартиры, отпечатки пальцев, найденные на оружии, – и вывод, который ну никак не соответствовал моим догадкам. «…В комнате беспорядок, так как убитый собирал вещи, готовился к поездке… Следов борьбы не обнаружено…» – прочла я и подумала: «Как можно судить о том, как именно собирал вещи директор? Уж точно не разбрасывал их по комнате. Наверняка следы борьбы были. Только Иванов или не заметил их, или предпочел не заметить, чтобы быстрее закрыть дело». И, действительно, дело было закрыто. Из квартиры убрали охрану, с дома сняли наблюдение.

А с моим расследованием было не всё так просто. Оно могло быть закрыто, только если я найду… даже не человека, а совершенную машину, которая внедряется в наше общество лучше любого агента, которая оставляет следы, но неуловима, как призрак, и которой обычные люди служат пищей, но в то же время прикрывают ее, а может быть, и тщательно скрывают от других людей. Шансы мои в такой ситуации равны нулю.

И тем не менее я пошла к Руслану Моисеевичу раздобыть много бумаг, позволяющих мне законно и – главное! – тайно проникнуть в квартиру покойного Адольфа Ивановича и осмотреть всё как следует – вдруг что-нибудь обнаружу. В результате хождения с бумажками по разным кабинетам, кое-каким звонкам, кое-каким электронным письмам, в течение трех часов я получила не только все ключи от всех дверей в подъезде покойного директора, но и ключ от магазина на первом этаже, из которого вела потайная, то есть запасная лестница на чердак, а оттуда уже можно было проникнуть в любой подъезд. Таким образом, никто из жителей перед подъездами домов и никто из консьержек меня бы не увидели. Зайду в магазин – а окажусь перед квартирой Адольфа Ивановича, которая расположена на последнем этаже. Такой нехитрый план. А еще я запаслась чертежами здания, чтобы выучить их наизусть заранее. Я настоятельно попросила своего руководителя не говорить ничего никому, особенно Иванову, чье дело удачно закрыто. И Руслан Моисеевич обещал мне это.

Помочь мне в этой нелегкой задаче должен был полицейский из другого отдела. Он отвлекает внимание работников магазина, притворившись представителем противопожарной службы. Я за его спиной пишу что-то в бумажках. Мы проверяем все входы-выходы и заодно нужную мне потайную лестницу. Далее он спускается вниз, говорит, что все в порядке и, мол, мы уходим. А я остаюсь на лестнице и проникаю на чердак. Тем временем мой помощник под видом противопожарной службы входит в подъезд Адольфа Ивановича, и там, предварительно отключив камеры, открывает мне дверь чердака снаружи. Я захожу в квартиру, он включает камеры и уходит, не забывая для вида пройтись и по другим подъездам.

Не идеальный план, согласна, но мы не делаем ничего незаконного. Если кто-то что-то вдруг заподозрит и сообщит в полицию – там, разумеется, все уже будут предупреждены заранее.

Время для осуществления я выбрала вечернее, но еще рабочее. Ничего другого не оставалось. Не совсем удобно, придется действовать в сумерках. Половину рабочего дня я потеряла, собирая разрешения, подписи, ключи и документацию. А утром может быть уже поздно.

Оставалось полчаса до выхода на дело, и это время я посвятила составлению «липовых» отчётов – для отвода глаз руководства и тех, кто очень хочет меня отсюда уволить. Я написала всё, что Интернет писал о «вампирах», что пишут об убийстве Адольфа Ивановича, но прибавила к этому, что экземпляр тут ни при чем, ибо не мог убить человека – этого, мол, нет в его программе. Короче, написала всё то, о чем растрезвонили журналисты и новый директор института клонирования. Потом сделала контрольный звонок Эрику: телефон был выключен…