Последнее десятилетие Шаламова было омрачено постепенной утратой контроля над своей жизнью и своим телом. Он больше не мог совершать, как прежде, прогулки по Москве. Он почти не выходил на улицу. Он перестал справляться с бытом. Глухота мешала полноценному общению. Глаукома все сильнее сказывалась на зрении. Общая растерянность росла. Он терял контроль над своим архивом. Ирина Сиротинская хотя и навещала его по-прежнему, но с большими перерывами. Она была не в состоянии оказывать ему повседневную помощь, в которой он так нуждался. В конце 1977 года Юлий Шрейдер нашел в лице Людмилы Зайвая, сотрудницы Общества любителей книги, влюбленную в литературу женщину, которая взяла Шаламова под свою опеку, привела в порядок его комнату и помогала ему в бытовых вопросах. У нее была непростая задача. Болезни изменили его психическое состояние. То и дело возникали недоразумения и ссоры. Шаламов всегда был нетерпимым, теперь же перемены в настроении стали еще более острыми. Он становился все более недоверчивым к окружающему миру. Только некоторые из друзей еще находили к нему подход.

В 1978 году он в последний раз побывал в Крыму, но провел там меньше запланированных четырех недель. Людмила Зайвая вспоминает, что получила телеграмму, в которой было сказано, когда его нужно встретить в московском аэропорту. Юлий Шрейдер поехал в аэропорт, она ждала дома. Когда Шаламов не прилетел ни одним из рейсов, Юлий Шрейдер и Людмила Зайвая решили, что с ним что-то случилось. Они решили, что необходимо спасти хотя бы часть архива Шаламова, и взяли материалы к себе. Много лет спустя Юлий Шрейдер передал все хранившиеся у него бумаги в РГАЛИ. Людмила Зайвая завещала находившиеся у нее рукописи журналисту и диссиденту Сергею Григорьянцу, который был лично знаком с Шаламовым до того, как сам попал в тюрьму, и во владении которого эти рукописи находились до самой его смерти[1449].

С 21 февраля по 4 апреля 1979 года Шаламов находился на лечении в неврологической клинике (на сей раз ему был поставлен диагноз болезнь Гентингтона). Как только его состояние несколько улучшилось, он был выписан из больницы. Врачам было ясно, что Шаламов нуждается в постоянном уходе.

В его отсутствие в принадлежавшей ему комнате силами КГБ был, очевидно, произведен обыск, в результате которого были похищены рукописи. (Такого рода обыски вполне могли проводиться и раньше, когда Шаламова не было дома, ведь после Колымы он находился под надзором.) Один до сих пор не проясненный инцидент подтверждает это предположение. Картинная галерея в Вологде, родном городе Шаламова, где в 1990-е годы был открыт его музей, получила от одного частного лица предложение приобрести за деньги (!) рукописи писателя. Сейчас уже известно, что продавцом был бывший полковник КГБ на пенсии. Он утверждал, что нашел рукописи на помойке, но не исключено, что он был среди тех, кому было поручено следить за Шаламовым[1450].

Немногочисленные друзья, которых еще пускал к себе Шаламов, рассказывали, что его комната производила крайне запущенное впечатление. Иван Исаев, знакомый Шаламова по Колыме, вспоминает, что ему позвонили соседи Шаламова и попросили навестить его. Когда он приехал вместе с женой Галиной Воронской, то обнаружил в комнате страшный беспорядок — на полу повсюду валялись вперемежку страницы рукописей, журналы, книги. По словам Исаева, Литфонд давно предлагал Шаламову место в доме престарелых, но он категорически отказывался. Несколько недель спустя после этого визита он все-таки согласился. Исаев обратился в Литфонд и добился, чтобы Шаламова взяли в Дом инвалидов и ветеранов труда; 25 мая 1979 года Исаев с женой и сотрудницей Литфонда привезли Шаламова на такси в Дом инвалидов. По разным воспоминаниям у Шаламова была там комната на двоих, но хотя бы с отдельным санузлом, при этом по временам он там был один.

Иногда его навещала Ирина Сиротинская. Она вспоминает, как передала ему 1 июня 1981 года известие о том, что французский ПЕН-клуб наградил его премией свободы. Кроме того, она принесла ему изданный в Лондоне том «Колымских рассказов», который она получила от поэта Геннадия Айги для передачи Шаламову. Он ощупал книгу и равнодушно сказал: «Я понимаю, что издали Там <…>, но ведь должны быть деньги»[1451]. В начале января 1982 года она побывала у него в последний раз.

Все, кто посещал его в доме престарелых, описывают одну и ту же картину. Шаламов почти оглох и ослеп. Он едва мог двигаться, даже говорить ему было трудно. Он в основном лежал, скрючившись в постели, и к нему снова вернулись лагерные привычки. Он прятал скомканную простыню под матрац, оборачивал шею полотенцем (в «Колымских рассказах» многократно появляется мотив шарфа как предмета, особо ценившегося заключенными). Последние посетители отмечали, что у Шаламова появились черты заключенного[1452].

^{Ил. 37. Одна из последних фотографий Шаламова в доме престарелых. 1981}

Самый подробный отчет о последних месяцах и неделях жизни Шаламова дает врач Елена Захарова (с Ириной Сиротинской она, похоже, в это время не общалась). Она была студенткой медицинского института, когда ее отец, известный литературный переводчик Виктор Хинкис (он входил в круг знакомых Надежды Мандельштам) в конце 1979 или в начале 1980 года взял дочь с собой в дом престарелых к Шаламову, чтобы она могла оказать ему медицинскую помощь. В своих воспоминаниях 2002 года Елена признается, что первого взгляда на Шаламова было достаточно, чтобы прийти в смятенье и убежать. «Человек оказывается лишенным не только права на достойную жизнь, но и на достойную смерть», — пишет она[1453]. Много месяцев спустя одно событие подтолкнуло ее к тому, чтобы самой проявить активность. Через отца она познакомилась с Надеждой Мандельштам и некоторыми ее близкими друзьями, в том числе с Александром Морозовым. В июне 1981 года, на вечере памяти Надежды Мандельштам (она умерла в декабре 1980 года), Елена Захарова присутствовала при том, как Морозов читал стихи, записанные им незадолго до этого во время его визита к Шаламову.

Мысль о том, что внутри скованной болезнями оболочки старого человека, каким она видела его тогда, жил поэт, оказавшийся в плену, не оставляла Елену в покое. Вместе с друзьями она стала регулярно посещать его и обеспечивать необходимый уход. Морозов заметил, что Шаламов что-то бормочет, и постарался записать то, что разобрал. Он передал записанные стихи на Запад, где они были опубликованы в журнале «Вестник русского христианского движения» в 1981 году. Ирина Сиротинская тоже записала во время одного из посещений стихи (частично это те же самые стихи, но с некоторыми изменениями).

^{Ил. 38. Отпевание Шаламова. Январь 1982}

Елена Захарова еще раз рассказала в 2011 году о последних месяцах жизни Шаламова и отмела всякую попытку приписать ей корыстные цели, которые она якобы преследовала, навещая Шаламова. Ни о каких корыстных интересах не могло быть и речи, заявила она, в инвалидном доме «вы находитесь внутри картины Босха. <…> Обездвиженный, слепой, почти глухой, дергающийся человек — такая вот раковина, и внутри нее живет писатель, поэт. Время от времени несколько человек приходят, кормят, поят, моют, за руку держат, Александр Анатольевич вот еще разговаривал и стихи записал. Какие тут могут быть корыстные интересы?!»[1454] По словам Елены Захаровой, Шаламов благополучно перенес в августе 1981 года воспаление легких, вероятно, потому что она с друзьями ежедневно давала ему антибиотики. В сентябре состоялся разговор с главным врачом дома престарелых, который потребовал прекратить визиты, поскольку ни она, ни ее друзья не являются родственниками Шаламова. Ему, дескать, было сказано по телефону, что слишком уж много людей интересуются Шаламовым. Причина могла заключаться в публикации на Западе записанных Морозовым стихов. Многократно высказывавшееся опасение, что это может привлечь внимание КГБ, было не с неба взято. Главный врач сказал также, что Шаламова могут перевести в специальный психоневрологический интернат. Елене сразу стало ясно, что Шаламова хотят просто запереть. В итоге ее заверили, что они и впредь смогут навещать Шаламова. Вскоре после этого медицинская комиссия, не проводя никакого обследования, диагностировала у Шаламова старческое слабоумие. Но пока его оставили в доме престарелых, и они продолжали приходить к нему по очереди.

Вечером 25 января 1982 года Елене Захаровой позвонила подруга и сообщила, что Шаламова больше нет в доме престарелых. День спустя, рассказывает Захарова, ей удалось узнать, в какой психоневрологический интернат его перевели. На другой день она поехала туда и получила — может быть, потому что врач — доступ. Шаламов умирал. Она не сомневалась, что при транспортировке он был одет очень легко, получил в результате стресса и охлаждения воспаление легких, которое сказалось на сердце. Через полтора часа он умер в ее присутствии. Это было 27 января 1982 года.

Юлий Шрейдер описал ужасающую картину последних дней жизни Шаламова: «Лагерь так и не отпускал Шаламова до конца его жизни. Уже в доме престарелых он прятал под подушку сухари. В конце концов его повезли в интернат для психохроников, привязав к стулу и без верхней одежды, несмотря на морозный день. Через несколько дней он умер от воспаления легких. На соседней койке лежал прокурор сталинских времен, поедавший собственные экскременты»[1455].

Елена Захарова занялась необходимыми бюрократическими и организационными вещами. В одном вопросе, проговаривается она, она обманула работника Союза писателей, ответственного за проведение похорон: она сказала, что Шаламов хотел, чтобы его отпели по православному обряду и не устраивали гражданской панихиды в Союзе. Ей казалось совершенно естественным, что крещеный сын священника должен быть отпет в церкви, тем более сам он ничего не говорил об обратном. Шаламов, наверное, воспротивился бы этому, поскольку — при всем почтении к вере и уважении к верующим — неизменно подчеркивал собственную арелигиозность. Панихида прошла в храме Николы Чудотворца (Николы в Кузнецах) в центре Москвы, который порекомендовал Елене пользовавшийся популярностью в среде интеллигенции священник Александр Мень. На Кунцевском кладбище собралось людей больше, чем в церкви. Некоторые вспоминают, что среди присутствующих легко было выявить агентов КГБ. На поминки друзья поехали в квартиру Натальи Кинд-Рожанской.

Елена Захарова описывает один эпизод во время похорон, который имеет весьма символический смысл: на лобовом стекле автобуса, в котором перевозили гроб от церкви к кладбищу, были прикреплен изнутри портрет Сталина. Один из друзей вручил водителю, как было принято тогда, бутылку водки. Когда тот узнал, что хоронят писателя, который отсидел в лагерях, он извинился и снял сталинский портрет. Скульптор Федот Сучков отметил этот эпизод и уточнил, что портрет они заметили только выходя из автобуса: «Получилось: государственный убийца сопровождал жертву разнузданного террора до места успокоения…»[1456]