2 марта 1966 года к Шаламову пришла молодая сотрудница Центрального государственного архива литературы и искусства Ирина Сиротинская. Листок отрывного календаря с ее именем он сохранил. Визит состоялся при посредничестве знакомой. Много лет спустя Сиротинская будет вспоминать, что посетила Шаламова по работе — она хотела предложить ему отдать на хранение в архив его рукописи[1294]. С учетом его тогдашней ситуации это может показаться удивительным. Зачем понадобилось молодой сотруднице литературного архива обращаться с такого рода предложением к автору, который — если не считать двух тоненьких сборников стихов и отдельных стихов в журналах — был почти неизвестен литературной общественности? Возможно, это служебное дело было лишь поводом. Быть может, Ирина Сиротинская искала контакта по собственному почину, движимая любопытством по отношению к автору рассказов, чтение которых (как, например, «Тифозный карантин») потрясло ее до глубины души? Или речь шла о поручении архива? Или отправка в архив курсировавших в списках «Колымских рассказов» задумывалась как способ изъятия их из оборота? Напрашивается символическое объяснение: быть может, рассказам о преступлениях против человечности в ГУЛАГе суждено было бы сгинуть в архиве, как документам НКВД, касающимся жертв террора? Каким бы ни был конкретный повод для ее первого визита, встреча изменила жизнь обоих.
Ирина Сиротинская была под большим впечатлением от той силы, с какой он после лагерного опыта занимался фундаментальными вопросами человеческой жизни. Шаламов обретал рядом с ней эмоциональное равновесие. Из симпатии родилась любовь. Любовь молодой женщины была ему во благо, она давала силы. Ирина Сиротинская поддерживала его жизненную позицию. Благодаря ей он пережил творческий взлет, ей посвятил он стихи и цикл рассказов «Воскрешение лиственницы». Опубликованная Ириной Сиротинской переписка с Шаламовым показывает, насколько сердечными были их отношения. Осенью 1966 года он писал: «Ты даешь мне ту жизнь, то понимание моих задач и моего маленького дела в жизни, которого не было ни у кого из моих друзей»[1295]. Она была ему «нужнее всех на свете», он объяснялся ей в любви и не понимал, почему «должен отказываться от своего счастья — первого, может быть, в жизни, в его искренности, подлинности»[1296]. Ситуация была отнюдь не простой — Ирине Сиротинской исполнилось тридцать три года, у нее имелся муж и трое сыновей. В той же записке Шаламов настаивал на том, чтобы видеться хотя бы раз в неделю: «Мне кажется, что встречаться раз в неделю не часто — и я люблю тебя»[1297]. Тон переписки выдает большую эмоциональную близость. И тем не менее она не рассталась с мужем, бросить семью она не могла. Много лет спустя после смерти Шаламова она романтизировала свою роль, присвоив себе данное ей в Италии поклонниками Шаламова имя Беатриче и одновременно называя себя и «поломойкой, и душевным другом, и целительницей»[1298]. И хотя их отношения в начале семидесятых годов несколько охладились, она оказывала ему на протяжении многих лет незаменимую душевную поддержку и помощь в практической жизни.
Ил. 31. И. П. Сиротинская, последняя возлюбленная Шаламова и его доверенное лицо на протяжении многих лет. 1965
Они вместе ходили на выставки и, несмотря на его усугубляющуюся глухоту, в кино и в театр. Она восторгалась постановками в Театре на Таганке, в то время как Шаламов реагировал на них скептически, поскольку они напомнили ему мейерхольдовские театральные эксперименты двадцатых годов. После того, как они посмотрели «Жизнь Галилея» Брехта в постановке Юрия Любимова с Владимиром Высоцким в главной роли (премьера в мае 1966 года), Шаламову все же захотелось написать для этого театра пьесу, вспоминает Ирина Сиротинская. Возможно, он видел также «Дознание» Петера Вайса (премьера в 1967 году), поскольку он упоминает эту пьесу как попытку создания литературного документа, в котором есть «зерно истины»[1299].
21 августа 1966 года Шаламов признался Надежде Мандельштам, что его лето в рабочем смысле не слишком удалось, многое начато и не окончено, к чему-то и вовсе не прикасался. Но «в каком-то особенном личном смысле»[1300] это лето оказалось для него важным. Оно, правда, не примирило его с жизнью, но сблизило с ней — «в возможных пределах»[1301]. «При этом, уточняет он, речь идет не о примирении, а о сближении, пересечении каких-то важных путей и дорог»[1302]. Кажется, будто в этих словах слышится отзвук долгого заключения и, быть может, былых разочарований.
В летние месяцы Ирина Сиротинская чаще всего уезжала на несколько недель с семьей в Крым. Из переписки можно узнать некоторые частные детали из жизни Шаламова, например, о том, что он любил купаться в Серебряном Бору или что он летом 1968 года посмотрел в кино последнего «Фантомаса». В том же 1968 году Ирина Сиротинская побывала с экскурсией от литературного архива в родном городе Шаламова Вологде. Она прошлась по местам его детства и поделилась с ним своими впечатлениями (ее письма, судя по всему, не сохранились). В ответном письме Шаламов признался ей, что благодаря ее строкам город, с которым он радикально порвал все связи, неожиданно снова стал ему ближе. Ее вологодские разыскания заставили его задуматься о своих семейных и культурных корнях. Болезненные воспоминания обрушились на него с невероятной силой. Он начал писать о детстве и родительском доме. Может быть, он хотел дать выплеснуться смешанным чувствам, чтобы совладать с ними? Это удалось ему только условно. Противоречие между отторжением и последующим поздним сближением так просто не снималось.
«Границы примирения и сближения» Шаламов ощущал и при общении с людьми из ближнего окружения. Понимал ли он, что его желание жениться на Ирине Сиротинской нереалистично? В июле 1968 года Шаламов писал ей, что настоящего решения проблемы нет. В письме от 22 июля 1968 года он выступает в защиту идеи жить порознь, ибо это «единственный рецепт семейного счастья»[1303]. Никаких возражений он не допускает: «Только тогда и так супруги сохранят друг к другу и любовь, и жалость, и уважение длительное время»[1304]. В отличие от этого совместная жизнь семьей — «это жертва кого-либо одного, жертва на всю жизнь, единственную жизнь — это одно из самых страшных преступлений получающего»[1305]. Может быть, у него сложилось впечатление, будто она приносит себя в жертву семье? Может быть, за этими словами скрывается тот самый бескомпромиссный молодой человек, который увлекался в двадцатые голы (возможно, и сейчас) идеями Фурье, или за ними стоит Шаламов, утративший иллюзии? Тесная связь с Ириной Сиротинской продолжала оставаться неизменной до семидесятых годов. В декабре 1970 года Шаламов объявил ее в завещании наследницей и обладательницей всех прав (и подтвердил свое волеизъявление позднее). С начала семидесятых годов дистанция между ними стала увеличиваться, в письмах Шаламов обращается к ней формально по имени и отчеству. После его смерти она займется разборкой его архива в РГАЛИ, систематизацией, кропотливой расшифровкой многих рукописей и подготовкой их к публикации.
Годы, когда Ирина Сиротинская была рядом с Шаламовым, были одновременно годами интенсивнейших контактов с литературными кругами. Она стала свидетельницей того, как он при каждой публикации боролся с редакционным вмешательством, как страдал от отсутствия признания и как ухудшались его отношения с литературными диссидентскими кругами, пока он окончательно с ними не порвал.
К тому моменту, когда они познакомились в марте 1966 года, Шаламов уже был известен в неформальной среде литературной Москвы. Каким образом распространялись машинописные копии «Колымских рассказов», восстановить сейчас невозможно. Никто тогда не записывал, от кого был получен тот или иной самиздатовский текст и кому был передан дальше. Слишком велик был риск для всех участников. Тот, кто прочитал хотя бы несколько рассказов, уже не мог избавиться от произведенного впечатления, даже если эмоциональная нагрузка казалась непосильной. Автора этих рассказов встречали с почтением и участием или просто с любопытством. «Пересеченье важных путей и дорог», о котором Шаламов писал Надежде Мандельштам летом 1966 года, можно проследить и в более широком контексте.