Писать историю ГУЛАГа Шаламов никогда не хотел. Свою задачу он видел в том, чтобы, опираясь на свои знания, полученные на Колыме, поставить вопрос о том, до какого состояния дошел человек. В том, что это вполне возможно сделать художественными средствами, у него не было ни малейшего сомнения. Этические и эстетические «вызовы» сошлись в данном случае в одной точке. Шаламовская «этика письма»[792] выросла из сознания того, что литература должна ответить за тотальное моральное крушение, которое произошло в истории человечества в ХХ веке. За этим требованием у Шаламова стояло взятое на себя обязательство рассказать людям в Советском Союзе о подлинном масштабе государственных преступлений, в том числе и в назидание потомкам. Вместе с тем он подчеркивал, что «20-й век принес сотрясение, потрясение в литературу»[793] и это касалось не только Германии или Советского Союза. Он многократно говорил, что Освенцим, Колыма и Хиросима могут повториться в любой момент в любой точке земли. Шаламов требовал сообразную времени прозу после слома эпохи, «новую прозу».
Лагерная тема, по его мнению, позволяла выдвинуть на первый план никуда не исчезнувшую опасность для человека и человечества. Эта тема охватывает гораздо больше, чем его собственный лагерный опыт, отмечал он в очерке «О прозе» в 1965 году. Несколько лет спустя он скажет: «Интеллигент не мог обдумать лагерь заранее, не мог его осмыслить теоретически. Весь личный опыт интеллигента — это сугубый эмпиризм в каждом отдельном случае»[794]. Перед ним стояло множество вопросов:
Как вывести закон распада? Закон сопротивления распаду?
Как рассказать о том, что только религиозники были сравнительно стойкой группой? Что партийцы и люди интеллигентных профессий разлагались раньше других? В чем был закон? В физической ли крепости? В присутствии ли какой-либо идеи? Кто гибнет раньше? Виноватые или невиноватые? Почему в глазах простого народа интеллигенты лагерей не были мучениками идеи? О том, что человек человеку — волк и когда это бывает. У какой последней черты теряется человеческое? Как о всем этом рассказать?[795]
В процессе работы Шаламов искал ответы на эти вопросы. «Колымские рассказы» включают в себя более ста текстов, сгруппированных в шести циклах: «Колымские рассказы» (1954–1962), «Левый берег» (1959–1965), «Артист лопаты» (1959–1956), «Очерки преступного мира» (1959), «Воскрешение лиственницы» (1965–1967) и «Перчатка, или КР-2» (1970–1973). Два замысла остались незавершенными: книга о первом заключении «Вишера. Антироман» и воспоминания о Колыме.
Неполнота источников и подчас отсутствующие датировки затрудняют составление надежной хронологии творчества Шаламова. Работа над «Колымскими рассказами» растянулась почти на два десятилетия — первые рассказы были написаны в 1954 году, последние (предположительно) в 1973 году[796]. В одном из писем 1971 года к Ирине Сиротинской шестидесятичетырехлетний Шаламов подводит промежуточный итог. Он задается вопросом, чем ему лучше заняться: «Лишний том или два добавить вслед „Артисту лопаты“ или воскресить „Вологду“? Или закончить „Вишерский антироман“»[797]. В качестве альтернативы он рассматривал «большой сборник стихов» или «пять пьес, которые вот-вот должны написаться», или «гнать мемуарный том: Пастернак и так далее»[798]. Названные первыми «Колымские рассказы» он считал своим самым важным прозаическим произведением. «Вишеру. Антироман» он обозначил как «существенную главу и в моем творческом методе, и в моем понимании жизни»[799]. О воспоминаниях в прямом смысле слова здесь речи не идет. Идею написания тома воспоминаний он отметает, считая ее не слишком интересной литературной задачей.
Все три замысла представлены отдельными текстами, являющими собой нечто среднее между рассказом и очерком. Можно предположить, что в процессе написания Шаламову было не столь важно, в каком контексте в конечном счете окажется тот или иной текст. Только в результате монтажа отдельных текстов намерения автора и стратегия воспоминания обретают отчетливые контуры, проявляются отличия в обращении с автобиографическим материалом. В вымышленных и одновременно подчеркнуто фактографичных «Колымских рассказах» Шаламову часто важна «фиксация того немногого, что в человеке сохранилось»[800]. Они представляют собой, по меткому наблюдению Ренате Лахман, примеры «антропографии»[801]. В «Вишере. Антиромане» вымышленные элементы отступают на второй план, уступая место автобиографическому рассказу о первом заключении, в котором находят отражение размышления о возникновении системы ГУЛАГа. В воспоминаниях же преобладает стремление обрисовать этапы своего заключения на Колыме.
Экзистенциальный колымский опыт лежит в основе всех трех замыслов. Свидетельства о пережитом, литературное освоение лагерного мира и точечная реконструкция истории советской системы лагерей (прежде всего в «Вишере») разнообразным образом сплетаются друг с другом. Шаламов отдавал предпочтение плотной прозе без прикрас[802]. Мысли, возникшие в процессе работы над «Колымскими рассказами», он формулировал позднее в очерках и письмах шестидесятых годов, а также в своих метапоэтических заметках, которые он сам включал в повествовательные тексты. Мучительный вопрос о том, почему революционный подъем вылился в террор и лагеря, оставался больным и в его собственной жизни, отмеченной изломами.