В ночь на 12 января 1937 года Шаламов был арестован во второй раз. Ему вменялась «контрреволюционная троцкистская деятельность». В протоколе обыска отмечено не так много конфискованных вещей: паспорт, профсоюзный билет, а также некоторые письма (они, согласно помете, остались в районном отделе НКВД). О рукописях и книгах ничего не говорится. Судя по всему, органы безопасности совсем не интересовались журналистом и писателем Шаламовым. В поле зрения он попал теперь в связи с первым приговором из-за «контрреволюционной троцкистской деятельности», как было обозначено в обвинительном заключении 1929 года его участие в левой студенческой оппозиции. Поступивший в 1936 году донос, составленный, вероятно, Борисом Гудзем, братом его жены, сотрудником НКВД, давал дополнительные основания. Как и в 1929 году, Шаламова доставили в Бутырскую тюрьму. В анкете арестованного, подписанной Шаламовым, обозначена его профессия: журналист. В качестве членов семьи указаны жена Галина Гудзь (27 лет, домохозяйка) и дочь Елена (1 год и 9 месяцев). Имена сестер Натальи (Ялта) и Галины (Сухуми) упоминаются только в протоколе первого допроса, имя жившего в Москве брата Валерия отсутствует. В следственном деле содержится справка от 16 января 1937 года, выданная медицинской комиссией и подтверждающая, что заключенный Бутырского изолятора НКВД Варлам Шаламов «по состоянию своего здоровья годен к тяжелому физическому труду»[492].
Физические пытки на допросах не применялись, как сообщит позднее Шаламов. Опубликованное следственное дело показывает (как это уже было в 1929 году), что допросы преследовали одну только цель — подтвердить обвинение и получить информацию о бывших соратниках Шаламова по левой оппозиции. Все шесть допросов в период с 14 января по 1 июня вращались вокруг адресов, мест встреч и продолжавшейся якобы «контрреволюционной троцкистской деятельности». Уже на первом допросе 14 января 1937 года, который, согласно протоколу, продолжался около полутора часов, Шаламов назвал (как и в декабре 1936 года) имена и адреса тех, с кем он встречался или кого навещал частным образом в конце 1932 года и в начале 1933 года после своего возвращения «из ссылки»[493] в Москве, среди них — Мария Сегал, Анатолий Веденский и Нина Арефьева. Он сообщил, что разговоров политического характера между ними не было. Шаламову должно было быть ясно, что речь идет теперь о его жизни. В показаниях, зафиксированных в этих протоколах, не слышится — в отличие от 1929 года — гордости своим прежним участием в левой студенческой оппозиции. Согласно протоколу, когда Шаламов говорил о приговоре 1929 года, он называл свое заключение не трехлетним пребыванием в «концентрационном лагере», а трехлетней ссылкой. На вопрос, почему он при поступлении на работу скрыл свою «принадлежность к троцкизму», он ответил, что «не придавал этому никакого значения»[494]. Когда на втором допросе 4 февраля его спросили о личных связях (профессиональных и частных), он сказал, что все его связи ограничивались семьей и никаких иных знакомств он не поддерживал. Ему снова был задан вопрос о контактах с его бывшими соратниками по оппозиции, их нынешнем месте жительства и месте работы. Дальше речь пошла о семье его жены, в частности, о том, известно ли было тестю и шурину о его «контрреволюционной троцкистской деятельности» в прошлом. В протоколе записано, что Шаламов сказал им об этом при знакомстве.
8 марта оперуполномоченный НКВД подал ходатайство в Центральный исполнительный комитет с просьбой продлить срок содержания под стражей на один месяц, до 15 апреля 1937 года. Обосновывалось это тем, что Шаламов дал путанные сведения об адресах бывших членов оппозиции и на их проверку потребуется время. Согласно документу от московского НКВД, датированному 5 апреля, ходатайство было удовлетворено Центральным исполнительным комитетом СССР 27 марта и срок был продлен до 15 апреля.
15 апреля следователь произвел сначала допрос в качестве свидетеля Николая Гусятинского, заведующего редакцией журнала «За промкадры», в котором работал Шаламов, а потом допросил самого Шаламова. Судя по протоколу допроса, Гусятинский не очернял Шаламова, но его показания НКВД интерпретировало в нужном следствию ключе: Шаламов, дескать, держался всегда в стороне от коллектива и никогда никого из сотрудников к себе не приглашал. Разговоров о текущих событиях всегда избегал, переводил все на другие темы. «Коллектив редакции считал», что Шаламов «просто замкнутый, скрытный человек»[495]. «Определенных антисоветских настроений не проявлял»[496]. О прежней деятельности Шаламова в оппозиции Гусятинский узнал только сейчас. Личных отношений ни с кем из редакции у него не было. И тем не менее заведующий назвал два имени — имя человека, который порекомендовал Шаламова, и имя молодого журналиста, который иногда заходил к нему в редакцию. На проведенном сразу после этого допросе Шаламов подтвердил, что знал и того, и другого.
В тот же день оперуполномоченный объявил следствие в отношении Шаламова в связи с обвинением по статье 58 п.10 в «контрреволюционной троцкистской деятельности» оконченным. На вопрос, что он может добавить к своим показаниям, Шаламов ответил, что ничего не скрыл от следствия и виновным себя не признает.
Несмотря на это, 20 апреля состоялся допрос еще одного свидетеля, показания которого были на руку НКВД. Журналист Александр Бочков, сотрудник того же журнала, охарактеризовал Шаламова как «замкнутого скрытного человека»[497], который в близкие отношения с сотрудниками редакции не вступал и избегал разговоров на внутриполитические темы. Он дал показания, что Шаламов наряду со своей редакционной работой занимался написанием литературных очерков и новелл на «отвлеченные» темы. Рассказов «на советские темы» свидетель у него не видел: «Советской социалистической стройкой Шаламов не интересовался»[498]. Эти сведения позволяют сделать вывод о том, что Шаламов мог приносить свои рассказы в редакцию или, по крайней мере, обсуждать их с другими сотрудниками. К следственному делу приобщены письменные показания еще одного сотрудника редакции, данные 19 апреля и подтверждающие нужный НКВД образ человека, который явно что-то скрывал: «Очевидно, что человек жил двойной жизнью, — прямо говорится здесь. — <…> Вторая его жизнь, видимо, была тщательно замаскирована»[499].
НКВД мог отрапортовать о разоблачении «врага народа». 20 мая дело было объявлено закрытым. Обвинительное заключение (недатированное) содержит в себе описание прежней активной деятельности Шаламова в троцкистской оппозиции и указание на то, что после освобождения вплоть до 1934 года он поддерживал «систематическую связь» с представителями оппозиции и тем самым, говорится здесь, «продолжал оставаться скрытым троцкистом»[500]. Согласно обвинительному заключению, полностью признал себя виновным в прошлой «контрреволюционной троцкистской деятельности» и связях с троцкистами, а также в сокрытии всего этого «от общественных организаций»[501]. Это противоречит показаниям, данным Шаламовым на допросах.
20 мая Московская прокуратура подтвердила, что вина Шаламова доказана материалами дела и показаниями свидетелей, и приняла решение о передаче обвинительного заключения в Особое Совещание НКВД СССР.
1 июня Шаламов был допрошен еще раз и, вероятно, впервые узнал тогда, что органы безопасности в феврале 1932 года, то есть много месяцев спустя после его освобождения в конце августа 1931 года из вишерского лагеря, объявили его в розыск. Шаламов сообщил, что летом 1935 года московские власти потребовали от него предъявить справку об освобождении из лагеря. После того, как он выполнил это требование, больше к нему по этому вопросу никто не обращался.
2 июня Особое Совещание вынесло приговор — заключить на пять лет в «исправительно-трудовой лагерь» в связи с «контрреволюционной троцкистской деятельностью», считая срок с 12 января 1937 года, с даты ареста. В выписке из протокола Особого Совещания указано, что Шаламова надлежит направить с первым отходящим этапом во Владивосток, а оттуда на Колыму.
В архиве органов безопасности сохранился схематичный рисунок этого транспортного средства, которым заключенных доставляли из Москвы во Владивосток. Этапирование по железной дороге в переделанных вагонах, предназначенных для транспортировки скота, продолжалось с 27 июня до начала августа. Приложенный список содержит имена 1825 заключенных. Под номером 386 значится Варлам Шаламов.
Название Колыма является сегодня символом бесчеловечного ГУЛАГа, системы советских штрафных и «исправительно-трудовых» лагерей.
Расположенный на крайней восточной оконечности Сибири регион получил свое название по одноименной реке, протекающей по Магаданской области и Якутии и впадающей в Колымский залив Восточно-Сибирского моря, окраинного моря Ледовитого океана. Этот регион относится к самым холодным областям мира, с минусовыми температурами зимой 50–60 градусов. В Оймяконе, в Якутии, находится Полюс холода, где температуры опускаются до –60° и ниже. Гигантская территория площадью 2,3 миллиона км2 из-за экстремальных климатических условий была редко заселена местными группами эвенков и якутов и оставалась совершенно неисследованной.
Ситуация изменилась только в XX веке. После того как геологические экспедиции конца 1920-х годов обнаружили здесь залежи золота, регион попал в поле зрения советской власти. Для золотодобычи требовалась соответствующая инфраструктура (транспортные пути, поселки, города). В 1931 году было основано специальное государственное предприятие для освоения и индустриализации северо-восточной Сибири, расположившееся в Магадане, — «Дальстрой», первым директором которого был Эдуард Берзин. В качестве дешевой рабочей силы использовались заключенные исправительно-трудового лагеря Севвостлага (Северо-Восточного исправительно-трудового лагеря), организованного в апреле 1932 года. В последующие годы в регионе сложилась целая сеть лагерей. В результате жесткой организации труда под руководством Берзина золотодобыча, составлявшая в 1934 году 5,5 кг в год, была повышена в 1936 году до 33,3 кг. После 1937 года положение изменилось. Берзин и другие руководители «Дальстроя» сами угодили под колеса Боль-шого террора. В 1938 году «Дальстрой» был переподчинен НКВД.
До 1950-х годов морской путь оставался единственным для связи Колымского края с «материком». Магадан, «столица» региона на берегу Бухты Нагаева, был перевалочным пунктом для всего, что доставлялось с «материка» или на «материк». Заключенные тоже привозились из Владивостока в Бухту Нагаева на кораблях по Охотскому морю. Из магаданского пересыльного лагеря арестанты отправлялись этапом по Колымской трассе, построенной самими заключенными, дальше на Север, в разные лагерные подразделения. На шахтах, на лесоповале, при строительстве дорог и на других работах десятки тысяч людей, трудившихся в условиях экстремального климата и в нечеловеческой обстановке, доводились до крайней степени измождения. Относительно конкретных цифр существуют разные данные. До официального расформирования «Дальстроя» в 1957 году по оценке, данной на основании анализа документов, в колымских лагерях могло находиться в заключении до 870 тысяч людей. Около 130 тысяч из них погибли от голода, холода, бесчеловечных условий труда или болезней. Количество официально расстрелянных составляет 10–11 тысяч.